Чтение онлайн

Отец возил меня в Париж, Италию, в Лондон. Водил на концерты, на которые я хотел попасть. Майкла Джексона, Нирваны, Guns N’ Roses, Primus, Hole, Тома Уэйтса.

Он неизменно поддерживал меня и проявлял искренний интерес к моим увлечениям.

Наша с ним совместная жизнь определенно не была обычной в общепринятом смысле. Некоторые из моих прежних психотерапевтов, бывало, осуждали чрезмерную близость, царившую в наших отношениях. Но, положа руку на сердце, я не хотел бы ничего менять. Я горжусь тем, как отец меня воспитал, и люблю его за это.

А потом я начал употреблять мет, и мы с отцом стали все сильнее отдаляться друг от друга. Не уверен, что он сможет когда-нибудь простить меня за все, что я успел натворить. И не уверен даже, что ему стоит меня прощать. Я ведь сплошное разочарование. Я столько раз его подводил.

Вот, пожалуй, и еще одна причина, почему я не хочу ему звонить. Боюсь взять на себя ответственность за то, чтобы заново выстраивать наши отношения. Я ни за что на свете не хочу еще раз причинить ему боль, подарить надежду, а затем разбить ее на мелкие кусочки. Я уже столько раз это проделывал.

— Просто попроси у Высших Сил помощи в этом деле, — советует Спенсер.

Я соглашаюсь позвонить отцу позже, после встречи. Знаю, что так будет правильно.

Мы паркуемся на углу 18-той и Олимпик. Встреча проходит в школьном классе. Внутри раздают кофе и печеньки. Как только я подхожу к зданию школы, то вижу, что здесь полно людей, вместе с которыми я проходил лечение в Л. А. Многие из них были моими друзьями. До рецидива. Я все это время очень боялся случайно встретить кого-нибудь из них, так мне было стыдно. Но вот они, стоят у входа, покуривают. Вот Джош — тощий парень из Беверли Хиллз, который знает все, что только можно, о кино и, как ни странно, о Гражданской войне. Всего год назад он курил героин. А вот Карен, алкоголичка, мы с ней примерно одного возраста. Она блондинка с огромными голубыми глазами и ученой степенью в области социологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. Еще есть Трейс и Анджелина, влюбленная парочка. Встречаться они начали в той самой реабилитационной клинике, где все мы жили. Это было против правил, но им каким-то чудом удалось не попасться. Помимо вышеперечисленных, я вижу еще несколько своих прежних приятелей.

Первым ко мне подходит Джош.

— Святые угодники, Ник! А я-то уж решил, что ты ласты склеил.

Я обнимаю его. Напоминаю себе, что это мой друг. Самый настоящий друг. Вспоминаю, как мы вместе ходили в кино, ужинали. Как часами рассказывал ему про свой роман с Зельдой. Он меня выслушивал и пытался помочь, хоть и считал, что я псих, раз сплю с женщиной, у которой уже есть парень. Я скучал по Джошу, так что теперь крепче обнимаю его, чуть не плача. Я ужасно рад, что вернулся сюда.

Я разговариваю с другими знакомыми ребятами, которых так давно не видел. Потом начинается собрание, и мы все рассаживаемся по местам. Выслушиваем историю одного мужчины о его зависимости от крэка, а потом по очереди рассказываем о собственной борьбе. Я прошу Бога быть со мной, помочь мне прислушаться. Повторяю это снова и снова. Похоже, это в самом деле помогает.

Джош и Карен собираются пойти поужинать после собрания и зовут меня с собой. Они готовы потом подбросить меня до дома. Сперва я собираюсь отказаться. Беспокоюсь из-за того, что не смогу рано встать, а мне ведь еще нужно проехаться на велосипеде перед работой. Ради этих тренировок я каждый день встаю в шесть утра, а если пропускаю хоть одну, то весь день потом психую и нервничаю. Мне как будто необходимо убиваться на тренировках, чтобы потом удавалось нормально функционировать до конца дня. В любом случае, помимо этого меня еще и одолевает тревожность во время общения с другими людьми. То есть, если я на работе или под кайфом, то все нормально. Но когда я "чист", я чувствую себя совершенно не в своей тарелке, общаясь со своим ровесниками. Не уверен, что именно меня пугает. Может, дело в том, что я не знаю, о чем говорить, и постоянно переживаю, что обо мне могут подумать. Но я понимаю, что мне надо пытаться наладить общение с другими людьми из программы. И мне безумно одиноко. Так что я все же соглашаюсь пойти с ними. Спенсер, кажется, этому только рад. Говорит, что позвонит завтра.

Карен, Джош и я едем вместе в фольксвагене Джоша. Ужинаем мы на бульваре Санта Моника. Находиться здесь — все равно, что вернуться обратно в 50-тые.

Сам я особо ничего не ем, потому что опасаюсь, что во время завтрашней тренировки меня будет тошнить. Я пью чай, а Джош надо мной подшучивает. Он заказывает гамбургер и картошку фри.

Они рассказывают мне свежие сплетни о наших общих знакомых из клиники. Один парень, Эван, умер от передоза. Они все присутствовали на похоронах. Эван был потрясающим гитаристом и даже ездил на гастроли. Мне всегда казалось, что такой талант, как у него, помогает оставаться в завязке. Дурацкая мысль. Как тогда насчет Хендрикса, Дженис Джоплин, Курта Кобейна? Либо передоз, либо суицид. Мне очень жаль Эвана и ужасно стыдно из-за того, что я пропустил его похороны. Это заставляет меня задуматься о том, как я мог бы жить, не случись рецидива.

Ведь тогда все было отлично. У меня были прекрасные друзья, которыми я дорожил.

Ну разве я не идиот?

После ужина они говорят, как рады были со мной повидаться. Очень приятно это слышать. Я обнимаю их на прощание, когда они высаживают меня у дома, и обещаю, что завтра позвоню им обоим. Поднявшись к себе, я понимаю, что теперь готов поговорить с отцом. Не хочу, но знаю, что должен.

— Господи, — говорю я, — спасибо, что сопровождаешь меня на этом пути. Спасибо, что позволяешь мне быть рядом с отцом. Спасибо, что позволил мне услышать его и пообщаться с ним смиренно, с добротой. Прошу, направь меня, Боже. То есть, мне действительно нужна помощь.

Звоню отцу, лежа на кровати и уставившись в пустоту. Видимо, он помнит мой номер наизусть, потому что поднимает трубку со словами:

— Ник, хорошо, что ты позвонил. Как поживаешь?

Я стараюсь как можно подробнее рассказать ему о своей работе, о собраниях и обо всем остальном. Такое впечатление, будто он взвешивает каждое мое слово, пытаясь понять, стоит мне верить или нет. Но возможно, это мне только кажется.

— Что же, я рад, что ты в безопасности, — говорит отец. — Я люблю тебя, Ник. Я правда о тебе волновался.

— Знаю. И мне очень жаль. Я собираюсь все исправить. В этот раз все будет иначе.

— Ох, Ник. Я это уже столько раз слышал.

Он прав, я это знаю. Но когда-нибудь я заглажу свою вину перед ним. Я должен.

Говорю, что люблю его, и после этого мы довольно быстро прощаемся. Думаю, нам обоим неловко. Я в самом деле не знал, что ему сказать. Во время разговора я пытался просить Бога направить меня, но слишком сильно нервничал.

Из окна моей квартиры видно много домов, и сейчас я вижу парочку, которая ссорится у себя в гостиной. Они примерно моего возраста, а девушка очень похожа на Лорен. Я задергиваю занавески и снова ложусь в постель.

Голова идет кругом. Я думаю про отца, про братишку с сестренкой, про мачеху. Потом про Лорен. В мозгу все время всплывает одно и то же изображение: игла, вонзающаяся в мою руку. Я так ясно это вижу.

Представляю, как мы с Лорен занимаемся любовью. Желудок сводит судорогой.

Потом представляю Гэка. Хочу, чтобы мозг просто выключился, чтобы в сознании не осталось ни одной мысли. Пытаюсь перенаправить поток мыслей в сторону размышлений о Боге. Ничего не получается. Я валяюсь на кровати больше часа. Переживаю из-за всего подряд. Без остановки думаю о прошлом, о страхе перед будущим. Не могу избавиться от этих мыслей. Так и лежу до тех пор, пока не засыпаю.

День двести двадцать девятый

В последнее время я гоняю на велосипеде словно заведенный. Почти каждое утро выезжаю в 6:30 вместе с группой велогонщиков, которые ездят разными маршрутами по западному Лос-Анджелесу. Группа большая, человек пятьдесят, а то и шестьдесят. Темп движения у них интенсивный, и поначалу мне непросто было поспевать за ними, но постепенно я становлюсь сильнее — сильнее и быстрее.

На работе все в порядке. Девушки в салоне очень добры и терпеливы. Их послушать, так я в принципе ничего не могу сделать неправильно. Даже мои ошибки им кажутся совершенно очаровательными. Я для салона стал кем-то вроде талисмана.