Чтение онлайн

— Что?

— Ничего.

Все равно дурацкая была шутка.

Я подхожу к краю соседней койки, где, должно быть, прошлой ночью спала Мишель. Сажусь и беру в руки рюкзак.

— Хочешь, почитаю тебе? — спрашиваю я.

— Не уверен, что смогу нормально сосредоточиться на сюжете. Мне каждые четыре часа или около того колют морфин. Вообще-то лучше им и сейчас с этим поторопиться, сил никаких нет терпеть эту боль.

Занавески открыты, и солнце освещает комнату, хотя свет здесь все равно тусклый. Я думаю про морфин. Или про героин. Представляю, как игла шприца вонзается в руку, наступает этот волнительный момент, когда тянешь назад за поршень и наблюдаешь, как в шприц набирается кровь, а затем медленно нажимаешь на поршень снова, глядя, как она исчезает в твоей руке, словно по волшебству. Я думаю о покалывающем онемении в задней части шеи и эйфорическом спокойствии, пульсирующем во всем теле. Кажется, я смотрю на Спенсера едва ли не с завистью. Заболеть - все равно, что получить карточку "право на выход из тюрьмы". Помню, когда я работал в реабилитационной клинике в Малибу, то был там один клиент, очень богатый, с женой и детьми. Он намеренно подстраивал несчастные случаи, ломал конечности или просто заявлял, что страдает от мигрени, чтобы получить наркотические лекарственные средства, и при этом неизменно считал, что ничего такого ужасного не делает. Интересно, насколько легко было бы раздобыть тут бутылек чего-нибудь вроде гидроморфона. Можно было бы уколоться прямо в туалете. Спенсер, в его-то состоянии, наверняка ничего и не заметит.

Но потом я думаю про Люси, представляю, что буду находиться рядом с ней, будучи под кайфом, возможно, валяться в отключке, когда она захочет поиграть со мной, захочет, чтобы ее утешили, успокоили, пока ее папа в больнице. И я вспоминаю про Мишель, которая устроила меня на работу, доверила мне своего ребенка, дом, свою собаку. Я просто не имею права их подвести — не сейчас, никогда. Моя жизнь в кои-то веки стала полноценной, и я впервые готов взять на себя ответственность за свои действия и за то влияние, которое они оказывают на других людей.

В этот момент в палату заходит медбрат в зеленой врачебной форме и марлевой повязке, с защитной медицинской шапочкой на голове. За собой он катит металлическую тележку с подносами. Я смотрю на нее тоскливым взглядом.

— Ник, — обращается ко мне Спенсер.

Я поднимаюсь на ноги.

— Да?

— Мне сейчас поставят укол. Если считаешь, что тебе тяжело будет на это смотреть, то лучше подожди снаружи, хорошо?

— Ну...

Над этим стоит подумать.

Какая-то часть меня хочет увидеть, как игла войдет в вену, просто чтобы... ну, вспомнить, как это. И в то же время меня несколько тошнит от таких мыслей. Ведь если разобраться, мне даже не хочется больше торчать. Я ведь употреблял наркоту, чтобы забыть про свою жизнь, не встречаться лицом к лицу с реальностью. Но больше я не хочу убегать. Не хочу познавать жизнь из-за завесы ложных эмоций. Похоже, я готов к серьезным переменам.

Так что я покидаю палату и некоторое время брожу по коридору.

Что вообще можно сказать про больницы?

Независимо от того, насколько они высококлассные, воздух в них всегда пропитан запахами дезинфицирующих средств и различных химических веществ. Двери в большинство больничных палат закрыты, но попадается и несколько открытых. В основном на кроватях лежат пожилые мужчины и женщины, на их телах видны возрастные коричневые пигментные пятна. Их опутывают разные трубки, провода, совсем как Спенсера. Они не то спят, не то без сознания. Мне тяжело на них смотреть. В их увядающих телах как будто сосредоточена вся та безнадежность, что есть в каждом из нас: сожаления о прошлом, страх перед будущим.

Я с содроганием думаю о собственной старости. Всего несколько месяцев назад я всерьез сомневался, что доживу до тридцати. А теперь, когда мне снова хочется жить, я робею и стыжусь при виде всех этих угасающих больных. Как я мог добровольно отказываться от жизни, в то время как эти люди сражаются каждый день, чтобы продлить свое существование?

Живот скручивает в узел — то ли от чувства вины, то ли из-за сожалений.

На одной кровати сидит пожилая женщина, почти совсем лысая. Она смотрит куда-то вдаль, на что-то, доступное только ее взору. С ее губ постоянно срываются стоны. Она совсем одна. Мне почему-то вспоминается дедушка, который умер в нищете, дрожа про одеялом, полученным от Армии спасения, в ветеранском госпитале. Мама мне о нем почти ничего не рассказывала, кроме того, что он был конченым алкоголиком и периодически вырубался на диване, выкрикивая во сне разные богохульства. Мама пыталась заглушить его крики подушкой.

Потом я думаю о Спенсере, о том шансе на новую жизнь, что он мне дал. Он помог мне снова обрести надежду.

Когда я возвращаюсь в палату Спенсера, он улыбается и реагирует на мое появление с чрезмерным энтузиазмом. По телевизору идет какая-то мыльная опера, и он восхищается выбранной цветовой палитрой. Я смеюсь, делая вид, будто не замечаю, что он под кайфом.

Он все равно извиняется передо мной за то, что приходится смотреть на него такого.

— Да, ощущения приятные, — говорит он, — но отказался бы я ради них от всего остального? От Люси? От Мишель? От моей работы? От наших совместных поездок на велосипедах? Или от друзей?

Я беру его за руку, пусть мне сперва и неловко.

— Нет, — продолжает он. — Моя нынешняя жизнь лучше любого кайфа, который могут предложить наркотики. Можно я тебе сейчас кое-что скажу?

Я киваю.

— Быть в завязке — это не просто отказаться от наркотиков. Это еще и радость просветления, которая появляется, когда следуешь духовным принципам. Нет ничего лучше. Забудь про наркотики. Забудь про иглы. Забудь все. Мы существуем на свете ради того, чтобы беспрестанно удивляться тому, что жизнь может нам подарить. И Ник, если мне не удается выкарабкаться, я хочу, чтобы ты знал — я ощущал эту радость бытия. Я видел, что может предложить настоящая жизнь, и это не жестокость, не угнетение — это восторг. Восторг куда более сильный, чем тот, что дарит экстази или этот гребаный морфий. Быть в мире с собой — возможно. И возможно однажды увидеть, как твои мечты воплощаются в жизнь. Все так и есть, Ник, клянусь тебе.

— Спенсер, ну хватит, — отвечаю я, — я знаю, что ты выкарабкаешься. И тебе не нужно все это мне говорить. Я ведь наблюдаю за тобой. Мы видимся каждый день, я вижу, какую жизнь тебе удалось построить. Даже не думай, что я сомневаюсь в твоей искренности. В смысле, я же практически у тебя поселился. Я вижу, насколько тебе помогла двенадцатишаговая программа. Мое самое большое желание, моя мечта — научиться жить так же. Ты понимаешь, что в жизни важнее всего. И мне помогаешь осознать это. Ты замечательный человек. Я могу только мечтать стать таким, как ты.

У нас обоих наворачиваются слезы на глаза, и я начинаю нервно копошиться в рюкзаке.

— Хочешь, почитаю тебе? — спрашиваю я.

— Да, пожалуйста. А что ты хочешь почитать?

— У меня с собой книга Эммета Фокса. Как думаешь, сможешь сосредоточиться?

— Постараюсь.

Я вытаскиваю "Нагорную проповедь" Эммета Фокса. Я читал ее уже столько раз, что страницы пожелтели и истончились, стали загибаться по краям. Спенсер научил меня жить по заветам из этой книги — ну, насколько это в моих силах. Стыдно признаться, но на самом деле я почти ничего не знаю про самого Эммета Фокса. Помню только, что он был каким-то английским знатоком Библии.

Я прислоняю к белой стене синтетическую больничную подушку, облокачиваюсь на нее и начинаю читать. У Эммета Фокса достаточно вольное трактование Нагорной Проповеди Иисуса. Насколько я понимаю, он верил, что каждый из нас носит в себе Царствие Небесное. Также он верил, что наши мысли формируют окружающую реальность. Если человек думает только о Боге и постоянно восхваляет его/ее/эти Силы, то у него в жизни наступает сплошная благодать, любовь и свобода. Заболевания, депрессии и все тому подобное — это последствия наших негативных мыслей. Любому очевидно, что наш мир подчиняется различным законам: законам физики, математики, химии. А Фокс утверждает, что помимо них есть еще духовные законы, столь же реальные и неизменные, как те, что доказаны путем научных исследований.

Если ты на духовном уровне открыт, добр и готов помогать другим, то к тебе все добро вернется сторицей. Но, может быть, в какой-то иной форме. Зачастую это некий внутренний дар. К примеру, если ты найдешь на улице кошелек, где лежит пятьсот баксов, то можешь присвоить деньги себе и купить на них несколько пар ботинок. И у тебя останутся эти ботинки. Однако если ты вернешь кошелек вместе с деньгами, то душа твоя преисполнится любви и благодати. По сути, ты меняешь образ мыслей, и, знаете, похоже, эта система действительно работает. Я правда замечаю перемены.