Чтение онлайн

Никто из них не спросил, когда теперь следующая встре­ча. И так ясно: при первой возможности. Об этом что гово­рить?

— Проявляй осторожность, — сказал Бэзил. — Старайся беречь себя.

— Все в порядке... Берегись сам... А я... Здесь, знаешь, подобие средневековой торговой Венеции. Правят практич­ные жесткие дожи. Для них выше всего интересы денег и собственности, вернее, преумножения того и другого... По­мни об этом, вот и все правила. Я умею играть по ним четко...

— До свидания, Барбара.

Он не знал, может ли поцеловать ее при всех.

— Иди, я посижу, попривыкну без тебя теперь... Неглин­ная, значит, улица?

В этот приезд Шемякин поселился в гостинице «Кэйрн- хилл», переполненной бабушками и дедушками, прикатив­шими из Китая навещать родственников, унесенных рево­люцией в эмиграцию тридцать лет назад, высокими сикхами в чалмах, просиживающих время в ресторане за переговорами с бизнесменами средней руки, певцами и ор­кестрантами тайваньской поп-группы, завалившей обору­дованием половину приемного холла.

Из номера он позвонил в торгпредство и, когда дежурный ответил, что Севастьянова нет, все-таки суббота, попросил передать бухгалтеру просьбу заехать в «Кэйрнхилл», комната 518, до одиннадцати.

Следовало прикинуть план действий, если Севастьянов не объявится...

Итак, он, Шемякин получил предупреждение относи­тельно особо крупной взятки, предлагаемой сотруднику со­ветского торгпредства, а также о том, что этот сотрудник практически готов принять подношение и затем скрыться.

Стряпчий Ли выбрал безошибочный путь. Его не ухва­тишь после поданного сигнала... Журналистка, то есть лицо неофициальное, но вместе с тем серьезная финансовая обозревательница, чье имя и репутацию не могли не знать в торгпредстве, в сугубо частной обстановке сообщила русско­му коллеге о грозе. Характер сведений заставит журналиста незамедлительно передать их компетентным советским вла­стям в Сингапуре.

Что дальше?

Предположим, Бэзил идет к торгпреду. Или послу. Два варианта возможны в обоих случаях: первый — не повидав Севастьянова, второй — переговорив с ним предварительно.

А если кому-то нужно, чтобы русский журналист Бэзил Шемякин именно так и поступил, руководствуясь естествен­ным побуждением предупредить преступление?

Но ведь определенных данных о готовности Севастьянова пойти на преступление нет на руках у Бэзила. Ну, заявится в высокий кабинет, продемонстрирует личную бдительность и осведомленность, что вроде бы вызревает одно грязное дель­це. Вроде бы... Вроде бы... Именно вроде бы. А если кому-то выгодно убрать отсюда парня, заронив на него подозрение?

Дроздов что-то такое говорил об этом Севастьянове, не­плохое говорил. И в самолете на перелете Бангкок — Синга­пур показался вполне свойским, несколько понурым, воз­можно...

Нет, не чувствовал Бэзил необходимости спуститься вниз, взять такси и помчаться в посольство или торгпредст­во.

Ну что за поездка! Ну что за год! И зачем ему, человеку просто пишущему, наблюдателю, как говорится, у которого и иных забот полно, заниматься не относящимся к нему делом?

Он раздраженно сказал в поднятую трубку резко зазво­нившего телефона по-английски:

— Слушаю!

— Алло? Шемякин? — неуверенно спросил Севастья­нов. — Ты?

— Ну да, я... Где ты сейчас?

— В саду-кафе, внизу...

— Иду!

Будда со взглядом писателя Гаршина на рисунке в учеб­нике литературы, по которому обучали родной словесности в Шанхае, возвышался над грудами мороженого и консерви­рованных фруктовых яств, которыми его обложили. Рядом за маленьким столиком на двоих тянул бочковое из фирмен­ной кружки ресторана гостиницы «Кэйрнхилл» Севастьянов. Потенциальный крупный взяточник и беглец.

— Как морями теплыми омытая Индонезия? Острова и островитяне? — спросил бухгалтер. Голос звучал понуро, привычно понуро. Следов мучительных раздумий, бессон­ных ночей, угрызений и раздирающих совесть противоре­чий что-то на его свежем, тронутом загаром лице не наблю­далось. Перед Бэзилом, бесспорно, восседал матерый, хладнокровный и расчетливый преступник.

«Ерунда какая-то», — подумал про свои сомнения Бэзил, .не зная еще — рассказывать ли бухгалтеру о странном пре­дупреждении?

— Как Сингапур? Как миллионы? — ответил он.

— Угодно пиво тоже? — спросила китаяночка-официантка в золотистой кофте с буфами и зеленой юбке с разрезом такой высоты, что проглядывались концы чулок.

Бэзил кивнул.

— Тебе передавал дежурный, что я тебя ищу?

— Вот как! Нет... Я в торгпредстве с утра не объявлялся. Сам сюда заехал. Испытываю потребность обсудить одно дельце, даже маневр...

— А кто я такой? — спросил Бэзил.

— Дроздов в Бангкоке пел тебе дифирамбы. Специалист- де в восточной этике и все такое...

И Севастьянов сжатыми, явно продуманными заранее фразами изложил Бэзилу казус. О котором известил стряп­чий Ли из конторы «Ли и Ли» Барбару.

Севастьянов считал, что старый адвокат объективно ока­зался его союзником с собственными интересами, но совпа­дающими отчасти с севастьяновскими намерениями. Изло­жение же бухгалтер затеял с целью перепроверить свои выкладки и план действий, как он сказал, на въедливом до­брожелательном оппоненте.

Бэзил сказал ему прямо: сам Севастьянов всего-навсего бухгалтер, работа по кредитам совместно с Васильевым в давным-давно прошедшем времени, и не сносить ему голо­вы даже при благоприятном исходе рискованной затеи, если к оценке ее начальство подойдет строго по правилам и инст­рукциям. Сказал, что считает переговоры с Клео Сурапато и со вторым, проходимцем из бангкокского отделения «Индо- Австралийского банка», — только разведкой. Встреча с не­ким следующим партнером выглядит как дело такого иск­лючительного рода, что потребуется высочайшая профессиональная и психологическая квалификация.

— Башки мне не сносить, Бэзил, теперь во всех случа­ях, — сказал Севастьянов понуро. — Но понимаешь, я дол­жен... Должен! Должен довести дело до конца...

— Никакие деньги не стоят человеческой репутации, дру­жище... Пока этих восемнадцати миллионов нет? Нет. Есть твоя репутация, твое будущее? Есть... Провалишься, милли­онов по-прежнему не будет, но и репутации твоей тоже. Может случиться, что не только твое личное достоинство пострадает, но и отечества. Тогда как?

— Вот именно достоинство! — чуть ли не обрадованно сказал Севастьянов. — Ты мне слово нашел, Бэзил... Не ос­кудеет отечество и без восемнадцати миллионов. Что же до его достоинства, то ты рассуждаешь как чистоплюй, уж про­сти за слово... Восемнадцать миллиончиков как корова язы­ком слизнула, а мы в благородство будем играть? Попробуй объяснить пропажу таких деньжищ какому-нибудь работяге, который спину ломает во глубине сибирских руд! Тут деньги и достоинство накрепко повязаны вместе... Я в собственной конторе еще в Москве однажды услышал от некоего орла, который уж ни одной ошибочки никогда не совершит, такое про Васильева, что и повторять стыдно... Я — живой, за себя постою, а за него и его дела кто? И ведь на него валят свои грехи как раз именно такие ваг орлы... Или я не прав?

— Взял бы да изложил в специальной записке все эти штуковины... Хоть на имя заместителя министра, что ли...

— Крепок ты задним умом, Бэзил... Теперь все выглядит пригнанно, то есть ясно, кто есть кто и у кого чьи деньги и каким образом оказались. В Москве-то многое ли я знал? Просто... Как тебе это сказать... Мертвая ситуация вдруг ожи­ла, зашевелились какие-то люди, вот я и схватился за нитку...

— Ты свой-то риск предвидишь ли до конца?

— Риск да риск... Ты сам во Вьетнаме на войне или что там у вас творилось... боялся? То есть страшно было?