Чтение онлайн

Возможно, Севастьянов вынашивает собственный боль­шой жизненный план, связанный с женщиной, которая при­ходила к нему в номер в бангкокском «Амбассадоре»?

Если эта ящерица Клео оказался схваченным за хвост, именуемый Ли Тео Ленг, он же Амос Доуви, русским ловка­чом — кто бы мог ожидать от бюрократа? — пусть хвост и останется в руках удачника. Хвост, даже при цене в восемнад­цать миллионов, стоит ящерицы в любом случае.

Радиотелефон подал сигнал. Номер принадлежал его кон­торскому телефону в «Деловых советах и защите». На авто­мобиль вызовы шли по радио.

— Слушаю, — сказал Бруно.

— Рад вас слышать, дорогой господин Лябасти... Здесь стряпчий Ли из конторы «Ли и Ли».

— Взаимно, дорогой господин Ли. Взаимно... Вниматель­но слушаю вас.

— Только пожелание... Да, именно только оно. От членов коадъюторского совета. У них там складывается впечатление о необходимости передачи ваших дел.

— Передаче моих дел?

— Ну, да. У меня, знаете ли, сложилось вполне определен­ное впечатление из бесед с членами совета на этот счет. Этот город, знаете ли, господин Лябасти, Сингапур. Вы живете в нем десяток с лишним лет, не так ли? У меня сложилось определенное впечатление, что передача дел сыну в резуль­тате... в результате какого-то форсмажорного обстоятельст­ва... скажем так. Вот... передача дел сыну. Он, кажется, в Банг­коке? Вот что подходило бы сейчас и вам, и ему. По наследству... Скажем так.

— По наследству?

— Скажем так, господин Лябасти. По законам этой стра­ны, где, как писала одна журналистка, кровь голубая, а богат­ство старинное... Ваш сын сможет именно этими словами говорить о своих движимых и недвижимых активах. Вы — нет... Если согласитесь, такое же предложение получит и гос­подин Сурапато. У него тоже прекрасный сын... Правда, в отличие от Жоффруа балбес, хотя и китаец...

Бруно обошел красный «фольксваген» со срезанными для фасона крыльями. Из окна высовывалась болонка с красны­ми подтеками на шерсти под глазами. С языка тянуло слюну.

— Но ведь имущество и капиталы Клео формально при­надлежат его отцу, — идиотски сказал Бруно.

— Господин Сурапато в эти минуты торопится к уважае­мому бывшему депутату Лин Цзяо, который почувствовал роковое жжение в области грудной клетки...

— От имени кого вы говорите, господин Ли?!

— Никто не хочет скандала, господин Лябасти, из-за этих восемнадцати миллионов, незаконно присвоенных Клео и вами тоже. Вы не там их взяли.

— Севастьянов посещал вас!

— Севастьянов бессмертен, потому что он — государст­венный служащий. Нет его, будет другой... Необходимо ваше завещание. Вы патриот этого города, господин Лябасти, а у этого города, знаете ли, почти ничего нет своего, кроме ре­путации. Таким образом, вы обещаете все взвесить и после­довать, скажем так, благоразумному совету. Да!

«Возьми себя в руки», — сказал он себе,

— Обещаю, — ответил в телефон.

— Вот и отлично. Я всегда вас считал, да и не только я, совершенно нашим. Ваш поступок не будет забыт. Ваши дети будут счастливы. Да... Всего доброго!

Ли разъединился.

Бруно набрал номер телефона квартиры на Кэйрнхилл- серкл. Слушал безответные гудки... Отец Клео уже ушел в мир иной?

Он представил поросшее дикой травой поле, холмы и рытвины, безобразные оползни оврагов и обрушившиеся участки каменной ограды китайского кладбища на берегу острова Пулау-Убин. Каждый раз, возвращаясь с рыбалки, Бруно приходилось пересекать запущенные аллеи, вдоль ко­торых поднимались надгробия и мавзолеи, похожие на ми­ниатюрные копии банковских зданий и торговых контор. Какое же архитектурное сооружение закажет Клео отцу? И будет ли его собственное надгробие поставлено Сун Юй в форме дорических колонн с фаянсовыми великоханьскими львами, как перед дубовыми дверями компании «Лин, Клео и Клео»?

Телефон на Кэйрнхилл-серкл ответил после десятого или пятнадцатого гудка. Бог, которому все эти долгие секунды молился Бруно, существовал.

В просторной квартире Клео Сурапато сквозняки гуляли по комнатам, бесстыдно, как покрывала танцовщиц, задирая над распахнутыми всюду дверями прозрачные белые зана­веси. Выписанные на них каллиграфом поминальные чер­ные иероглифы, казалось, метались сами по себе словно летучие мыши, вспугнутые среди бела дня. Дети с выпачкан­ными сластями мордашками носились, визжали и кричали, отнимая друг у друга игрушки. Едва не опрокинули в спальне покойного поставец литой бронзы с жертвенными воскуре­ниями перед лакированной табличкой с именами предков. Ни хозяева, ни гости ничего непочтительного в этом не усматривали. Депутат Лин Цзяо, бесспорно, скончался, и тело находилось в морге, но дух обретался в семье, в этом доме, наслаждаясь разноголосьем детской толпы, радуясь преумножению здорового и сытого, хорошо одетого потом­ства.

Клео улыбался родственникам, очень дальним, правда, скорее землякам, чем единокровникам, подгонял как поло­жено нанятых официантов из ресторана гостиницы «Манда­рин», изрекал банальности. А на душе камнем лежало сооб­щение Сун Юй, ездившей в госпиталь Елизаветы для юридического оформления кончины. Санитар, являвшийся агентом «Деловых советов и защиты», шепнул ей:

— Госпожа, ваш почтенный мертвый свекор посещал ла­бораторию, где ему делали внутривенные вливания витами­на Б-двенадцать. Последняя инъекция содержала раковые клетки... Быстродействующие.

Кто?

Все гости казались на одно лицо, будто каждое покрывала марлевая маска, как у санитаров в морге.

Сухое горло саднило. Он много пил пива, чего раньше не делал, но мучила жажда, и Клео подумал, что, возможно, это из-за отсутствия слез, которые принесли бы облегчение. В туалете он попытался заплакать. Не получилось. И начи­нал закрадываться страх, что он непочтительный сын и дух отца истолкует его поведение как низменную жажду наслед­ства, стремление к беспутной жизни с обретенными средст­вами.

Ох, сколько бы он дал, чтобы вернуться в то время, когда отец бил и бил из автомата по людям капитана Сы у озера Гашун Нгор в стране полудиких таджиков! Или когда леги­онер Бруно, жалкий и раздавленный собственной беспо­мощностью, кричал свою бессмысленную фразу с грузовика возле канала У Кэй!

Клео в раздумье, замешенном на неуместном в такие минуты озлоблении, прохаживался от стены до балкона в спальне отца, делая вид, что следит за воскурениями перед табличкой с именем покойного.

— Дедушка Клео, — сказала тихонько внучка бухгалтера его фирмы «Лин, Клео и Клео», — там звонит и звонит телефон...

Звуковой сигнал параллельного аппарата в спальне, ко­нечно, отключили. Мигал только проблесковый зеленый огонек вызова.

Поколебавшись, Клео снял трубку.

— Клео, — узнал он голос Бруно Лябасти. — Севастьянов нам нужен как спасение... Я понимаю, у тебя траур... Но, чтобы его не справляли через несколько дней по нас самим, выполняй приказ. Парень должен принять подарок от вас с Кротом! Что он заявил на встрече с вами?...

В золотом салоне круглый закусочный стол обычно ста­вили на отшибе, рядом с электрическим канделябром и поч­ти под рамой картины с императорским фазаном. Гостя усаживали на диван черного бархата, обставленный с торцов миньскими вазами, приспособленными под подставки для ламп с черными же абажурами. К дивану приставили глубо­кие кресла золотистой в красную полоску обивки.

Крот рассчитывал, что Севастьянов уловит символику цветов. Клео ухмыльнулся на этот расчет, но ничего не ска­зал. Обивка кресел обозначала в старом этикете места для людей, ждущих прозорливых советов.