Чтение онлайн

В этот момент она резко вспомнила об одном старом слове – но лишь наполовину – и попыталась ухватиться за него. Давным-давно полумрак после захода солнца и перед его восходом она называла «хо…». Это слово описывало ситуацию, когда ты не можешь разобрать, кто к тебе приближается, и тебе нужно вслух спросить, кто это. Похожее по смыслу на французское выражение l’heure entre chien et loup, или «время волков и собак». «Хо…» Это не завершенное до конца слово вертелось в ее голове где-то глубоко, в месте глубже, чем гортань.

– Именно тогда вошли моя сестренка и мама, вскрикнув при виде очнувшегося меня. Сестренка выбежала позвать медсестру. Уставшая от работы интерн с запутанными волосами объяснила мне, что произошло. Тогда же за окном сумрачная синева погружалась во тьму.

Как-то в детстве после долгого дневного сна она встала и поползла к двери на коленях. Эта дверь вела в темную кухню в корейском стиле. Спустившись на ягодицах по ступенькам, она доползла до кухни и увидела там мать – она сидела перед керосинкой и варила черные соевые бобы. Пребывая в легком смятении, она спросила мать: «Мама, а сейчас уже завтра?» Мать разразилась смехом. По уголкам кухни расползалась ночная тьма. Темнота, что намного глубже предрассветной, – и ей еще предстояло долго здесь пробыть. Она спросила, наступило ли завтра, потому что неосознанно прочувствовала это.

– Врач сказала, что я пролежал без сознания три дня и что состояние было стабильное, поэтому никто не интересовался, откуда появилась рана.

На его лице появилась смутная печальная улыбка.

– Это был первый и последний раз, когда я проспал так долго без снов…

Словно вода растекалась по сухой доске – все его лицо тихо светилось улыбкой.

– Если бы прошло больше времени… – сказал он, притихнув, – тогда бы я не видел больше ничего, кроме снов.

В какой-то момент стало казаться, что он забыл, с кем разговаривает. Словно с ними в комнате сидел кто-то еще.

– Роза… Насыщенно-красные внутренности раскрываются как цветы, если разрезать арбуз пополам. Ночь фестиваля фонарей. Снежинки. Лицо девушки из прошлого. Тогда я не очнулся ото сна, открыв глаза, – я очнулся ото сна, и мир сомкнулся.

Ощутив усталость, она закрыла глаза на какое-то время и снова открыла. Ее нахождение здесь казалось нереальным. Закрыв глаза еще раз, она попыталась еще дальше оттолкнуться от реальности. Если она откроет глаза сейчас, то, возможно, увидит потолок гостиной своего дома. Возможно, все это время она, как обычно, просто спала на диване в гостиной.

За несколько часов до этого, когда она прождала почти полчаса в пустой аудитории, чувствуя похожее смятение, возможно она тоже спала. Преподаватель, всегда приходивший раньше учеников, почему-то не пришел. И мужчина средних лет, любящий посидеть за колонной; и студент-магистр крупного телосложения, облокачивавшийся о темную стену и проговаривающий сквозь зубы режущие слова; и прыщавый студент с факультета философии, который смотрел в ее сторону с любопытством, – никто не пришел.

Доска для письма, кафедра и столы пустовали. Два вентилятора, словно отвернувшись друг от друга, чуть наклонившись, выключенные, смотрели в противоположные стороны. Пустые места, где обычно кто-то оживленно стоит, сидит или говорит с кем-то по телефону, предстали перед ней со странной болью. Она резко прикрыла глаза. Казалось, словно ее время и время других людей разошлось. Словно расходящиеся друг с другом слои горных пород – ей казалось, что ее время больше никогда не совпадет с временем других. Услышав доносящийся издалека шум машин, она запихнула обратно в сумку учебник, тетрадь и тканевый пенал. Вышла в темный коридор, оставив погруженную в тишину аудиторию с включенным светом, только звонкий стук каблуков ее туфель нарушал тишину.

– Извините, вы слышите меня?..

Его голос изменился – послышался словно исходящий из промокшей колонки звук.

Сидя с закрытыми глазами, она сомневалась в том, что это голос преподавателя древнегреческого. Это голос, раздававшийся в той тихой аудитории все эти месяцы? Голос, что всегда слегка дрожал?

Не кажется иногда странным?

Что у нашего тела есть веки и губы.

И что их можно иногда закрыть и снаружи,

И запереть напрочь изнутри.

Еле приподняв тяжелые веки, словно погружаясь в сон, она вспомнила переулок перед домом в традиционном стиле на фоне заходящего солнца. Они с ее еще молодой матерью собирались пойти в гости к родственникам неподалеку. «Давай заглянем на рынок и возьмем мандаринов», – послышался голос матери. Маленькая, она, пытавшаяся застегнуть молнию пальто, в этот момент представила себе оранжевые мандарины. Ее удивило то, насколько отчетливо она это видела, хотя на самом деле перед ней этого не было и это были не настоящие мандарины. В спешке сменив в воображении мандарины на дерево, она ощутила то же самое. Словно какая-то магия. Хоть и перед ней самой виднелся лишь переулок на фоне заходящего солнца и бесконечно растянувшиеся бетонные ограждения, она четко видела дерево. И там нагромождались друг на друга формы букв, о которых она узнала только недавно. «Дерево, – произнесла она и засмеялась. – Дерево. Дерево».

– Я сказал… что-то не то?

Она открыла глаза и посмотрела на его лицо. Старый шрам, новые грязные пятна, которые он оставил, неосознанно коснувшись лица пальцами. Она снова закрывает глаза. Теперь перед ней – словно как какая-то детская магия – всплывает лицо, которое она только что видела, но юное.

– Если вы не против, то я хотел бы кое-что спросить. Только, надеюсь, вы поймете мое любопытство… – Его голос стал затихать. – Вы… Вы с самого начала не говорили?

На потолке были обои цвета слоновой кости без узоров; расставленные по полкам книжки были неподвижны. Звуки насекомых утихли. Единственное, что нарушало тишину комнаты, – это доносящийся издалека шум машин. Через открытое окно задувает ветер. Влажный ветер – словно намокшее полотенце. Ей хочется протереть прохладным полотенцем лицо, ставшее липким от пота. Она хочет оттереть новые пятна на его лице.

– А кем вы работаете?..

Она с интересом разглядывала преподавателя: его бродящий по пространству взгляд, нервно подрагивающие губы, подбородок, на котором были видны синеватые в ночном свете мягкие волосики, очертания щек. Будто бы в очертаниях его лица скрывались какие-то символы, иероглифы, что нужно расшифровать. Словно она думала, что если провести на его лице ручкой короткую линию, то из него выпрыгнет пара слов.

Когда она была во втором классе старшей школы, ранней весной написала два стихотворения с заголовком «Иероглифы». Она хотела придать им легкую ноту юмора:

«Строчная „а“ – уставший человек

с опущенными плечами и головой.

Иероглиф ? – куст с корнями в земле

и тянущимися к небу руками над ней.

Звук крика ??? – это образ капель,

ровно катящихся вниз по окну;

образ льющихся из-под век

слез».

Никем не прочитанные, эти стихи были чистыми, яркими и тихими.

Однако спустя какое-то время стало понятно, что они были иными. Постепенно ее слова стали дрожать, словно вот-вот исчезнут, и в конце концов они, разбившись в щепки – или словно горстка оторванных кусков мяса, – смешались и стали гнить.