Чтение онлайн

– Где же это? – раздались голоса.

– В Ландеке! – ответил Самуил.

Толпа заволновалась и загудела:

– В Ландек! Идем в Ландек! Что такое Ландек? Ничего! Ландека еще нет, а придем мы, так будет и Ландек! Ура! Да здравствует Ландек!

– Все это хорошо, – заметил Самуил, – но посторонитесь-ка. Мне ведут коня.

Студент, с которым он о чем-то шептался, подъехал верхом. Он спешился, а Самуил сел на коня.

– Дайте сюда знамя! – приказал король студентов.

Ему подали знамя, Самуил свернул и прикрепил его к седлу, взял пару пистолетов, саблю и воскликнул:

– До свидания в Ландеке! – И, пришпорив коня, помчался галопом.

На первом же перекрестке он встретил небольшой отряд полицейских. Один из них, очевидно, узнал смутьяна, поскольку раздалось какое-то восклицание, а затем рядом с ним просвистели пули. Таких вещей Самуил никогда не спускал: он обернулся и, не останавливаясь, выстрелил дважды. Полицейские агенты были пешими, а потому Самуил в несколько скачков оказался вне досягаемости. Затем, проехав по пустым улицам, выбрался на большую дорогу. И он хорошо сделал, что поспешил, так как сразу после его отъезда явились войска.

В минуту студентов окружили. Двенадцать полицейских в сопровождении батальона солдат выступили вперед, и один из них торжественным тоном потребовал выдачи Самуила Гельба, обещая при этом амнистию всем остальным. Студенты не выказали никакого сопротивления и ограничились ответом: «Ищите его». Начались поиски. Они продолжались минут десять, как вдруг поступил приказ академического совета. Полицейский, которого чуть было не сшиб с ног Самуил, донес, что тот покинул город. Совет счел себя удовлетворенным и потребовал только одного: чтобы студенты мирно разошлись. Требование было исполнено. Группы стали редеть, и студенты разошлись по квартирам. Члены Совета очень удивились и обрадовались столь быстрому усмирению волнений. Остаток дня только укрепил чувство радостного изумления. Ни одной стычки, ни одной ссоры, ни одной угрозы больше не последовало. Казалось, студенты окончательно забыли об утренних происшествиях.

Настала ночь. Довольные бюргеры легли спать. В десять часов, по обыкновению, весь город уже окутал сладкий сон. Но если бы кто-нибудь вдруг проснулся ночью, то увидел бы странное зрелище.

В полночь стали таинственно открываться двери в гостиницах, где жили студенты. Студенты выходили поодиночке, по двое и трое, большей частью они шли пешком, иные верхом, прочие в экипажах, и все направились в темноте к университетской площади. Заметив по дороге фонарь, они осторожно снимали его со столба. На университетской площади толпа росла с каждой минутой. Люди подходили друг к другу, здоровались и переговаривались шепотом. Чаще всего среди них мелькал наш приятель Трихтер с огромной трубкой в зубах и под руку с молоденькой стройной девушкой.

О, непостоянство, твое имя – женщина! Девушка эта была Шарлотта, та самая Шарлотта, которая когда-то была возлюбленной Франца Риттера. Победитель Трихтер отнял не только фукса у Дормагена, но также и любовницу у Риттера. Он воспользовался размолвкой, происшедшей между ревнивцем Риттером и кокеткой Лоттой, и в один прекрасный день занял место Франца. В два часа ночи Трихтер подошел к одной из группок.

– Факелы! – распорядился он.

Сразу зажглись двадцать факелов. Трихтер взял один из них и начал свирепо размахивать им, он призвал всех к тишине и вниманию и, обратив лицо к городу, торжественно произнес следующее проклятие, достойное древних:

– Трижды проклятый город! Поскольку твои портные дошли до того, что не ценят той чести, которой они удостаиваются, когда сшитому ими платью выпадает счастье облекать грациозные формы студентов; поскольку твои сапожники не довольствуются тем, что кожа их обуви обрисовывает наши благородные ноги; поскольку твои колбасники мечтают для своих свиней об иной доле, чем образование в наших венах той благородной крови, которая служит источником наших благородных мыслей; поскольку, вместо того чтобы платить нам за все это, они желают, чтобы мы сами им платили, – то пусть платье их, сапоги, колбасы – все это останется в их собственное пользование! Скаредность приведет их к разорению! Сукна их обратятся в саван.

Плачьте филистеры, буржуа, купцы! Отныне у вас не будет ни денег, ни счастья. Вы больше не будете иметь удовольствия видеть нас проходящими мимо ваших окон – радостных, одетых в разноцветные костюмы, с веселым видом поющих «Виваллераллера!» Ночью вы не будете просыпаться от ударов булыжников, бросаемых нами в ваши окна. Мы не будем больше целоваться с вашими дочками. Плачьте, буржуа! Особенно вы, неблагодарные трактирщики, мы унесем с собой все надежды ваших кошельков. Вы издохнете от голода благодаря чрезмерному скоплению съестных припасов и лопнете от жажды: мы не станем больше пить ваше вино!

С этими словами Трихтер быстро перевернул свой факел и ткнул его в землю, сказав:

– Вместе со светом этого факела я гашу и жизнь Гейдельберга!

Остальные девятнадцать студентов, державшие факелы, сделали то же самое и повторили за ним:

– Вместе со светом этого факела я гашу и жизнь Гейдельберга!

Наступил мрак. Гашение факелов послужило сигналом к выступлению. Толпа двинулась и вскоре очутилась на дороге, ведущей к Неккарштейнаху. Восходящее солнце удивленно освещало это странное шествие. То было какое-то смешение мужчин, собак, рапир, трубок, топоров, женщин, лошадей и экипажей. Бледнолицые, сонные, растрепанные студенты уносили с собой самые дорогие и необходимые предметы: бутыли с водкой, узелки белья, не было только книг. Это была не то эмиграция, не то переселение. Но как бы тайно ни было организовано бегство, все же оно не укрылось от наблюдательных гостиничных слуг и некоторых встававших рано торговцев. Результатом чего в хвосте шествия обнаружилась целая вереница ручных тележек, переполненных хлебом, мясом, винами и прочей провизией. Трихтер, который шел впереди всех, обернулся, узнал знакомого содержателя питейного заведения и довольно улыбнулся себе под нос.

– Вот ведь коммерсанты! – воскликнул он самым небрежным тоном.

Но минуту спустя он уже оставил, неизвестно под каким предлогом, иноходца, на которого уселась Шарлотта, пропустил мимо себя всю толпу, подошел к трактирщику, велел налить стакан можжевеловой водки, опрокинул его и лишь затем пустился догонять свою возлюбленную.

В Неккарштейнахе студенты остановились немного передохнуть. Они ужасно проголодались, и съестных припасов, захваченных из Гейдельберга, хватило только заморить червячка. У трактирщиков в Неккарштейнахе было съедено все до последнего цыпленка и выпито все до последней бутылки. Подкрепившись таким образом, студенты продолжили путь. Они шли еще часа четыре и, наконец, оказались на перекрестке.

– Вот так штука! – сказал Трихтер. – Дорога-то разветвляется. Куда теперь идти, направо или налево?

В ту же минуту вдали послышался конский топот. На дороге слева показалось быстро приближавшееся облако пыли, а через секунду можно было различить и всадника: то был Самуил.

– Виват! – взревела толпа.

– Куда теперь идти? – спросил Трихтер.

– Следуйте за мной, – приказал Самуил.

Чем же занимался Самуил после того, как уехал из Гейдельберга? Накануне вечером, около семи часов, он вернулся в Ландек, так что у него еще оставалось время зайти к Гретхен. Не прошло и пяти минут после его ухода, как Гретхен пригнала домой стадо коз. Сегодня она вернулась раньше обычного, не дожидаясь наступления ночи. Девушка с самого утра чувствовала какое-то необъяснимое недомогание, из-за которого она лишилась сна и аппетита. Весь день ее мучила лихорадка. Она чувствовала и непонятное возбуждение, и разбитость. Подоив и закрыв коз на ночь, девушка направилась было в хижину, но вскоре опять вышла на улицу.