Чтение онлайн

Дано в Ландеке 10 августа 1811 года.

Самуил I».

Эти распоряжения были встречены криками «браво». Особенный успех имело сообщение насчет пунша. Когда Трихтер окончил чтение, раздался гром оваций. В эту минуту пришел Пфаффендорф – он привел с собой того единственного человека, представлявшего собой всю ландекскую полицию. Самуил провозгласил:

– Женщины, лошади и всякая кладь пусть следуют за мной!

Затем в сопровождении бургомистра и полицейского, которые являлись представителями власти и избавляли его от необходимости прибегать к насилию, он разместил по деревенским домам всех женщин, все картонки для шляп и всякую иную кладь. Потом Самуил вернулся к мужчинам и сказал:

– Ну, а вы, любящие больше небо, чем потолок, и больше звезды, чем свечи, следуйте за мной!

Самуил Гельб повел переселенцев по живописной дороге, которая вилась среди поросших лесом горных склонов. Четверть часа они поднимались в гору. Потом дорога повернула влево и вывела их на просторную поляну, со всех сторон окруженную высокими деревьями. Солнце только скрылось за горой. На опушке журчал в камнях ручеек. Многоголосое пение птиц сливалось с этим веселым журчанием.

– Ну что, нравится вам такое помещение? – спросил Самуил.

– Виваллераллера! – вскричали студенты.

– Ну и прекрасно. Устраивайтесь же, стелите постели.

Молодые люди принялись кто устраивать палатки, кто подвешивать гамаки. По совету Трихтера многие перед отправлением в путь запаслись холстом для палаток. Фрессванст собрался вбивать в землю колья. Но Трихтер остановил его, сказав:

– Фрессванст, ты не придерживаешься истории.

– Какой истории? – спросил тот изумленно.

– Истории Робинзона.

– Что это значит?

– Ты разве не читал, мой милейший фукс, что Робинзон, у которого на острове не было ни спальни, ни кровати, опасаясь диких зверей, не хотел спать на земле, а залез на дерево и устроил себе ложе на ветвях? Я желаю подражать его примеру и этой ночью не лягу, а буду спать на птичий манер.

– А если ты свалишься оттуда? – спросил обеспокоенный Фрессванст.

– Слушай, Фрессванст, тут, видишь ли, в чем дело. Надо заткнуть рты клеветникам и доказать юнцам, что мы никогда не бываем пьяны. Будь спокоен – ты не упадешь, я буду за тобой приглядывать.

– Ну ладно, если так. Тогда я брошу свою палатку.

– Откажись от нее раз и навсегда. Пусть никто не осмелится говорить, что мы никогда не спали в гнезде.

За этими веселыми приготовлениями ко сну студентов застала ночь. Бургомистр, которого Самуил пригласил на пунш, прибыл заблаговременно, как раз в ту минуту, когда студенты располагались ужинать на траве. Его прибытие приветствовали восклицаниями, столь же сладостными для его сердца, сколь тяжкими для ушей. Он восхищался и местом, избранным Самуилом, и всеми приготовлениями студентов.

– Превосходно, превосходно! – говорил он. – А, вы срубили самые лучшие ветви с деревьев и вырвали самые лучшие молодые деревца для шалашей! Отлично придумано, мои юные друзья! В самом деле, отлично придумано!

Ужин проходил очень весело, и еду студенты поглощали с преотменным аппетитом. Когда ночь полностью вступила в свои права, из замка пришли посланные Юлиусом слуги. Они принесли по бочонку рома и водки и множество посуды. В темноте их было не видно, и им удалось незаметно расставить посуду, наполнить ее ромом и водкой и поджечь. Голубоватое пламя мгновенно вспыхнуло, бросая на деревья фантастические отсветы. Проснувшиеся птички, удивляясь такому раннему наступлению зари, принялись петь.

– Да здравствует Шекспир! – воскликнул Трихтер. – Мы очутились в пятом действии «Виндзорских кумушек». Вон и феи танцуют под деревьями. Сейчас появится охотник. Пойдемте поищем его, друзья мои. Я сразу его узнаю. У него большие оленьи рога. А, я вижу его! Это Пфаффендорф!

– Верно, – сказал толстый бургомистр, очарованный этой деликатной шуткой. – Я раньше этого не говорил, боясь вас напугать. Но теперь я должен раскрыть свое инкогнито.

– За здоровье охотника! – взревел Трихтер, схватив громадный кубок.

Это послужило сигналом. Пунш загасили, разлили по кубкам и стаканам, начались возлияния, тосты, песни. Непринужденное веселье воцарилось среди студентов. Посторонний зритель был бы поражен этим скоплением людей, в котором все говорили, но никто не слушал. Пфаффендорф начал уже слегка заикаться и все старался втолковать Трихтеру, что и он сам, старый человек и бургомистр, когда-то был молод. Но Трихтер решительно отказывался этому верить. Это было единственное облачко, омрачавшее блаженство Пфаффендорфа в ту прекрасную ночь. Однако оно не помешало ему очень сердечно пожать руку Трихтеру. Затем он почтительно простился с Самуилом и удалился. Вслед за ним и Юлиус расстался с веселой компанией. Когда он прощался с Самуилом, тот спросил его:

– Ну что, ты доволен, что повидался со старыми друзьями?

– О да, я словно воскрес!

– Увидишь, – продолжал Самуил, – я тут устрою им самую блестящую жизнь, самую деятельную, самую полную, о какой они когда-либо мечтали. Я хочу показать правительствам, как следует делать народы счастливыми. Ты увидишь!

Самуил немного проводил Юлиуса. Когда они собирались разойтись, сверху, из кроны дерева, донесся какой-то шум. Они подняли глаза и при свете звезд увидали Трихтера, который привязывал Фрессванста. Тот сидел на толстом суку, и Трихтер уже привязал его за шею к стволу.

– Трихтер, – крикнул Самуил, – что ты там делаешь?

– Устраиваю приятелю постель, – отозвался Трихтер.

Юлиус пошел домой, хохоча во все горло. Тем временем тот, кто взбудоражил всю эту толпу, устроил это веселье, эту вакханалию, – Самуил Гельб, оставшись один, вместо того чтобы улечься спать, углубился в лес и шел глубокой ночью, угрюмый и печальный, опустив голову на грудь и машинально обрывая ветки со встречных деревьев. Он думал:

«Какая сутолока и скука! Вокруг себя сеешь жизнь и воодушевление, а в душе – сомнение и беспокойство. Если бы я был способен на глупое сожаление, которое называют угрызениями совести, то подумал бы, что меня тревожит вчерашнее ночное происшествие… О, воля моя, воля! Она оказалась ни на что не годной! Я бежал от своего желания, а затем позволил ему себя настигнуть. Двойная подлость! Вышло, что я совершил больше чем преступление – я допустил ошибку. Ошибку, которая меня теперь беспокоит. Я не знаю, что и делать. Продолжать ли, настаивать ли на своем? О, черт возьми! Чего ради я вздумал погубить Гретхен? Для того, чтобы погубить Христину?.. А Гретхен спасет ее. Эта пастушка была для меня только дорогой к графине, средством, а между тем это средство уведет меня от цели. Эх, Самуил, ты идешь на дно. Загляни в свою душу. Ты рад, что решился предстать перед Христиной только в том случае, если она тебя позовет. Ты предполагаешь, что она тебя не позовет, и не сделаешь ничего из того, что решил совершить, для того чтобы ее заставить… Ты отступаешь, ты нащупываешь почву… Несчастный, ты просто страдаешь!.. Меня терзают досада и отвращение. Есть ли в самом деле что-нибудь, что выше моих желаний? Я сказал себе: вызвать в сердце борьбу между ужасом и желанием, – такой странный опыт, кажется, может удовлетворить пожирающее меня любопытство. И вот нет! Воспоминание об этом мне тягостно. Остается попробовать соединить в двух существах любовь и ненависть – вверить возмущенную Христину одержимому страстью Самуилу. Это, быть может, будет посильнее и приблизится к жестокому идеалу… Только удастся ли мне довести опыт до конца?»

Так размышлял Самуил Гельб, до крови кусая губы. Впрочем, воспоминание об обесчещенной и доведенной до отчаяния Гретхен больше не посещало его извращенный ум. Перебирая свои дерзкие и гнусные мысли, он продолжал идти вперед. И странное дело: этот человек, так гордившийся своей силой воли, машинально прошел в свое подземелье, сам того не сознавая, зажег фонарь, прошел по темным коридорам, поднялся по длинным лестницам, приблизился к комнатам Христины и вошел туда. И все это он проделал словно во сне.