Чтение онлайн

Гельб тщательно репетировал пьесу. Его актеры были людьми образованными и чрезвычайно охотно взялись за дело. И вот в то время, когда репетиция дошла до сцены с монахом, предлагающим разбойникам полное прощение, если они выдадут своего атамана Карла Моора, Самуилу сказали, что в Ландек прибыла из Гейдельберга депутация от академического совета с какими-то предложениями студентам.

– Приведите их сюда, – сказал Самуил. – Они явились как раз кстати!

Пришли три профессора. Один из них заговорил от лица депутации. Университетский совет предлагал студентам прощение, если они вернутся к своим обязанностям, – всем, кроме Самуила Гельба, который будет исключен из университета.

– Почтеннейшие послы, – ответил им Самуил, – это сцена чертовски походит на ту, которую мы сейчас репетируем! – И, обратившись к студентам-актерам, он произнес монолог из драмы: – Выслушайте то, что правосудие побуждает меня возвестить вам. Хотите ли вы сейчас же, немедленно связать и выдать осужденного злодея? Если так, то вам будет даровано помилование. Пресвятая Академия с новой любовью примет вас на свою материнскую грудь, как заблудших овец, и каждому из вас будет открыт свободный путь к честному труду.

Единодушный взрыв хохота приветствовал это заимствование из Шиллера. Один из профессоров вновь обратился к студентам:

– Господа, мы не затем пришли, чтобы шутить.

– Извините, я говорю вполне серьезно, – возразил Самуил. – Я беру на себя роль Карла Моора и серьезнейшим образом предлагаю моим товарищам принять ваши предложения, уступить меня за такую хорошую цену и вернуться в Гейдельберг к своим регулярным учебным занятиям. Ведь в самом деле, не здесь же, в лесу, они получат дипломы, которых ждут их почтенные родители.

– А мы, – заговорил один из древнейших старожилов университета, – мы, в свою очередь, как полагается истинным разбойникам Шиллера, не выдадим нашего атамана, и нам тем легче это сделать, что мы не рискуем, как товарищи Карла Моора, ни телом, ни душой, ибо нам не угрожают ни ваши пули, ни ваши лекции.

– Но, в конце концов, господа, каковы ваши требования, на каких условиях согласились бы вы вернуться в университет?

– На это пускай ответит Самуил Гельб, – сказал все тот же старый студент.

– Да, Самуил, Самуил! – подхватила толпа.

– Ну хорошо. Каковы же будут требования господина Самуила Гельба?

Тогда Самуил сказал:

– Господа профессора, вы перепутали роли, явившись сюда к нам диктовать условия. Наше дело не принимать условия, а ставить их. Слушайте же. Вот наше решение, и передайте своим коллегам, что оно неизменно. Амнистия для всех и, само собой разумеется, для меня, как и для прочих. Но этого мало. Бюргеры, которые оскорбили Трихтера, должны явиться сюда и принести извинения. В качестве военной контрибуции мы требуем, чтобы долги Трихтера считались погашенными и чтобы сверх того ему было выдано вознаграждение в пятьсот флоринов. Каждому из студентов, пострадавших во время боя, мы присуждаем вознаграждение в тысячу флоринов. Единственно только на этих условиях мы соглашаемся вернуться в Гейдельберг. Если вы скажете «нет», мы скажем «благодарим вас». Трихтер, проводи господ депутатов до границ Ландека.

Три профессора в негодовании развернулись и ушли.

– Продолжим репетицию, господа, – спокойно сказал Самуил своим актерам. – Посторонних просим отойти.

Когда репетиция закончилась, Юлиус сказал Самуилу, что сходит домой и приведет Христину. Несмотря на все свое самообладание, Самуил не смог сдержать радостного восклицания:

– А, она придет! Так иди же, Юлиус, уже смеркается – скоро начнем.

Юлиус ушел, а взволнованный Самуил принялся одеваться. Через час вернулся Юлиус вместе с Христиной. Госпожа Эбербах была встречена студентами со всеми знаками почтения. Ей приготовили особое место в первом ряду, которое устроили так, что она сидела отдельно от других. В полной тишине началось представление.

Знаменитая драма Шиллера была смелым протестом против старого общества. Карл Моор, сын графа, объявляет войну установленному порядку и становится разбойником именно затем, чтобы самому вершить суд и расправу. Но, преступая закон, он остается таким возвышенным образцом мужества и гордости, что сочувствие зрителя всегда пребывает на его стороне. Эта пьеса была очень популярна в Германии, но особенно ею увлекались молодые и пылкие. В Гейдельберге не нашлось бы ни одного студента, который бы не знал «Разбойников» почти наизусть. Но в этот вечер они смотрели и слушали пьесу так, как будто видели ее впервые.

Первая сцена не произвела особенного впечатления на собравшихся. Ждали Самуила. Но когда на сцене появился Карл Моор, публикой овладело волнение. Высокий рост, широкий лоб, во взгляде горечь, пренебрежение, страсть, презрение к условностям, добродетели, возмущение против тирании общественного уклада – вот каким был Самуил Гельб, игравший Карла Моора. Сам он, вероятно, считал себя выше Карла Моора, потому что вступал в схватку не только с людьми, но с самим Богом, а Христина в то же время размышляла про себя, что недостойный соблазнитель Гретхен на самом деле был гораздо ничтожнее разбойника богемских лесов, потому что в основе всех его поступков лежала не любовь, а ненависть. Но остальные зрители были просто восхищены. Когда занавес поднялся и перед ними предстал Карл Моор, поза и фигура Самуила были так величественны, что раздались рукоплескания. А с каким сарказмом Самуил, расхаживая по сцене, прочитал этот знаменитый монолог: «Как, заточить мое тело в корсет и подчинить мою волю тискам закона? Никогда! Закон? Но он низводит полет орла к медлительности улитки. Закон? Создал ли он когда-нибудь хоть одного великого человека? Истинная мать колоссов и выдающихся людей – это свобода! Поставьте меня во главе таких же людей, каков я сам, и я сделаю из Германии республику, рядом с которой Рим и Спарта покажутся женскими монастырями».

Затем Карл Моор, которого отец лишил своей благосклонности в пользу второго своего сына, восстал против общества, отвергнувшего его, и согласился стать атаманом разбойников. Самуил в эту минуту, без сомнения, думал о несправедливости собственного отца, потому что никогда еще ни одному знаменитому актеру не удавалось с таким чувством воскликнуть: «Разбойники! Убийцы! С этими словами я топчу под ногами закон. Сочувствие – прочь! Сострадание – прочь! У меня нет больше отца и нет больше любви! Идем же, идем! О, я доставлю себе жестокое развлечение».

Самуил произнес это так, что зрители затрепетали. Христине показалось, что Самуил посмотрел прямо на нее. Теперь она раскаивалась, что пришла. Этот разбойник, который покушался на устои общества, приводил ее в ужас. Но внезапно он изменился до неузнаваемости. Мысль о женщине, которую он любил, сверкнула перед ним, как луч солнца в бездне. Его влечет к себе неодолимая сила. Он хочет увидеть свою Амалию. Переодетый, он проникает в отцовский дом. Амалия ведет его в галерею фамильных портретов, не узнавая его, и он боязливо расспрашивает ее обо всех перенесенных ею страданиях. В эту минуту вся надменная жестокость Самуила-Карла обращается в могучую страсть. На глазах у него выступают слезы, когда Амалия, остановившись перед портретом Карла, выдает свое смущение и уходит.

Самуил с таким увлечением, счастьем и торжеством воскликнул: «Она меня любит! Она меня любит!» – что со всех сторон раздались неистовые рукоплескания, а Христина побледнела от волнения и ужаса. Но разбойник удержал слезы, готовые хлынуть. Теперь к нему возвращается вся его сила, и он бросает грозный вызов: «Нет-нет, человек не должен колебаться. Ты, там, вверху, будь чем хочешь, лишь бы мое «я» оставалось мне верным».

Однако Карл Моор снова оказывается во власти нежного чувства, когда Амалия, узнав его, кидается ему в объятия.