Чтение онлайн

Я поглаживаю живот.

– Может, лучше не будем говорить о рвоте?

– Ты всегда так нервничаешь, когда дело касается музыки?

– Да, - выпаливаю я.

– Хм. Начинаю понимать, в чём может быть твоя проблема.

– Дело не в… не знаю. Думаю, дело не столько в нервах. Скорее, я знаю, что если облажаюсь, то облажаюсь окончательно. И тогда наступит полный пиздец.

– Почему пиздец? К чему ты клонишь? Возможно, я что-то пропустил.

– Именно. Прости, я выразился недостаточно ясно.

Райдер ухмыляется. Чёрт бы его побрал.

– В смысле, думаю, выступления никогда не были для меня проблемой. Я нервничаю не из-за этого. Меня волнует то, что происходит потом.

– Давление, связанное с необходимостью заключить контракт с лейблом?

– Правильный контракт.

– Мы можем над этим поработать.

Он заходит в комнату Кейли и берёт… радионяню?

– Знаю, что она уже слишком взрослая для этого, но дом такой большой, что я её совсем не услышу, если ей понадобится моя помощь. Пойдём со мной.

Каждый шаг между ее комнатой и студией, кажется, занимает целый год на то, чтобы пройти по единственному коридору между захламленной и фешенебельной частями дома.

Я принадлежу к той части, где царит беспорядок

Вместо того чтобы зайти в кабинет Райдера, он открывает дверь в звукозаписывающую студию.

У него есть небольшая установка, которая нужна как продюсеру и звукоинженеру в одном лице. Но если новая песня Кэша что-то и показала мне, так это то, что Райдеру больше никто не нужен.

– Ты когда-нибудь бывал в студии?

– Только в тех, что на территории кампуса в Монтебелло. Именно там записаны все мои нынешние демо. А в профессиональной? Один раз. Когда мне было лет десять. Отец купил мне и моим брату и сестре час, чтобы мы могли вместе записать трек и стать похожими на него.

– О, твой отец артист?
– спрашивает Райдер.

Я отвожу взгляд и смотрю в устрашающую студию.

– Был им. И не очень хорошим. Он не добился больших успехов, хотя и старался. Отчаянно старался.

– Чем он сейчас занимается?

Я хмурюсь.

– Он, э-э, умер. На гастролях. Он играл на гитаре в какой-то второсортной группе. Может, он и не стал знаменитым, но жил так, как будто был им. Мама умоляла его бросить такой образ жизни, но он убил его раньше, чем это произошло.

Раньше мне было больно об этом говорить, но теперь нет. Из-за этого у меня много опасений, но я больше не злюсь.

– В этой индустрии это гораздо более распространенное явление, чем кажется, - говорит Райдер.
– Поэтому, когда «Одиннадцать» были вместе, у нас были люди, следившие, чтобы мы не делали этого дерьма. Печеночная недостаточность или передозировка?

– На самом деле, сердечный приступ. Все от кокаина. Я всегда помнил его, как охуенно крутого парня, потому что он был рок-звездой. Неважно, что у нас не было денег, и мы жили на продуктовые талоны. Мы все равно видели в нем образец для подражания. Человека, много работающего, поэтому постоянно отсутствующего. В детстве я хотел быть таким, как он, а потом, после того как меня приняли в Монтебелло, и я всей душой хотел туда попасть, мама усадила меня и рассказала правду. Обо всем. О том, как он боролся с наркотиками и депрессией. Как индустрия прожевала его и выплюнула. Как каждый раз, возвращаясь домой, он был другим человеком с другим образом, пока она не перестала понимать, за кого вышла замуж.

– Жизнь рок-звезды определенно не подходит для семьи.

– В любом случае, она не хочет, чтобы я закончил так, как он. Вот почему я хочу быть осторожным, начиная все это. Вот почему я редко пью и не хожу на вечеринки. Я просто хочу заниматься музыкой и стараться не потерять себя на этом пути.

Райдер медленно кивает.

– По этой же причине ты отказываешься подчиняться требованиям лейблов?

С таким же успехом можно выложить все прямо сейчас.

– Моему отцу столько раз говорили, что он получит контракт, если изменит свой имидж, своё звучание, всё, и он так отчаянно хотел добиться успеха, что делал это. А потом всё равно не смог подписать контракт. В итоге он играл у многих довольно известных исполнителей, но всегда на заднем плане, как бэк-вокалист или гитарист.

– Я хорошо знаю, что такое пустые обещания. И теперь для меня всё стало гораздо понятнее.

Я улыбаюсь.

– Ты думал, я упрямый и своенравный, потому что очень претенциозный, верно?

– Ну да.

– Я тебя не виню. Я такой, но только потому, что у меня есть на то причины. Я люблю музыку, но также её ненавижу. Я сложный человек.

Райдер садится в своё продюсерское кресло и пододвигает для меня второй стул.

– Тогда давай попробуем разобраться с этими сложностями. Прежде чем мы начнём записывать что-либо, я хочу получить твое представление о звучании, учитывая твою придирчивость.

– Я не придирчивый. Я…

– Особенный? Привередливый? Заноза в заднице каждого лейбла?

Я вот-вот разозлюсь, но его пухлые губы разжимаются, и улыбка расплывается по прекрасному лицу.

– Я шучу. Отчасти. Лейблы будут видеть тебя именно таким, но я восхищаюсь твоей решимостью придерживаться своих принципов. Раньше мы часто жаловались на недостаток творческой свободы, но, в конце концов, смирились и делали то, что от нас требовал лейбл. Мы решили, что если мы этого не сделаем, наши песни не будут выпущены, и мы никогда не станем знаменитыми.

– Я хочу славы, но не такой.

Райдер откидывается на спинку кресла.

– Скажу только один раз, и тебе это не понравится, но говорю тебе прямо сейчас, что, хотя твои намерения благие, ты должен смириться с тем, что, возможно, никогда не получишь того признания, которого жаждешь. Потому что если тебя вообще не слышат…

– Если дерево падает в лесу, но никто этого не слышит, разве это на самом деле произошло? Ты веришь в эту чушь?