Чтение онлайн

— Почему? — его пальцы расстегнули пуговицы блузки, скользнули внутрь, нашли ее обнаженную кожу. — Ты же хочешь этого. Я вижу. Чувствую.

Одна его рука продолжала ласкать ее грудь, а другая опустилась на колено, поползла вверх по внутренней стороне бедра, поднимая юбку.

— Ты все еще боишься? — он шептал, его зубы слегка покусывали ее шею. — Боишься потерять контроль? Но ты же сама сказала — настоящая власть в том, чтобы захотеть его потерять. Так хочешь?

Его пальцы добрались до резинки ее трусиков, скользнули под нее. Она вздрогнула, ее бедра сами по себе приподнялись навстречу его прикосновению.

— Да… — выдохнула она, и это было капитуляцией. Не вымученной, не вырванной силой, а добровольной. Желанной.

— Скажи, чего ты хочешь.

— Я хочу… чтобы ты меня взял. Здесь. Сейчас.

Он развернул ее кресло, встал перед ней на колени, раздвинул ее ноги. Его взгляд был темным, полным торжества и чего-то еще… нежности? Нет, не нежности. Признания.

— Смотри на меня, — приказал он, входя в нее пальцами. — Я хочу видеть твои глаза.

Она смотрела на него, пока его пальцы двигались внутри нее, растягивая, готовя. Пока он расстегивал свои брюки, освобождая свой твердый член. Пока он входил в нее, заполняя ее медленно, нежно, давая ей время привыкнуть.

Он не торопился. Его движения были глубокими, размеренными. Он смотрел ей в глаза, и она видела в них не только голод. Он брал ее не как вещь, а как достойного противника. Как женщину, которую он… что? Боялся? Нет. Ценил.

Она кончила тихо, с сдавленным стоном, ее тело сжалось вокруг него, и он, не сомкнув глаз, излился в нее, его собственное лицо исказилось от наслаждения, смешанного с чем-то похожим на боль.

Они сидели так еще несколько минут, его голова лежала у нее на груди, ее пальцы перебирали его волосы. Впервые между ними не было победителя и побежденного. Было только это. Молчаливое перемирие.

Он поднял голову, его взгляд был серьезным.

— Ты выиграла, Элис.

— Нет, — она покачала головой. — Мы оба проиграли. Или выиграли. Я уже не знаю.

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было насмешки.

— Добро пожаловать в ад, дорогая.

Они лежали в постели в его доме — в просторной, светлой спальне, которая еще не успела обрасти призраками прошлого. Лунный свет, пробиваясь сквозь строгие жалюзи, выхватывал из темноты фрагменты их тел: его мощную руку, лежащую на ее талии; ее тонкие пальцы, медленно скользящие по старому шраму на его спине. Прошло три недели с момента их перемирия. Двадцать один день хрупкого баланса, когда каждый шаг приходилось обдумывать, а каждое слово взвешивать.

— Ты сегодня молчишь, — его голос прозвучал приглушенно, он не поворачивался, но все его тело было напряжено, как струна.

— Анализирую, — ответила Элис, не прекращая своего медленного, почти хирургического исследования. Ее подушечка пальца скользила по неровному рельефу кожи. — Твой правый трицепс напряжен сильнее левого. Ты сжимал кулаки, когда разговаривал с партнерами сегодня днем. Хотя внешне был абсолютно спокоен, почти дружелюбен.

Он перевернулся на спину, и в полумраке его глаза были двумя узкими щелями, полными скрытой энергии.

— И какой твой вердикт, доктор? — в его голосе прозвучала знакомая насмешка, но теперь в ней была и усталость.

— Что ты до сих пор хочешь придушить их за слащавые улыбки и пустые обещания. И что тебе пришлось прилагать титанические усилия, чтобы просто вежливо кивать.

Он коротко, беззвучно усмехнулся.

— Блестяще. Как всегда.

— Это не блеск. Это наблюдение. — Она приподнялась на локте, ее распущенные волосы касались его плеча. В ее взгляде не было триумфа, лишь холодная констатация факта. — Ты учишься контролировать ярость. Но она все еще здесь. В тебе. Глубоко внутри. Как и во мне. Просто я научилась с ней жить. А ты все еще пытаешься ее задушить.

Ее рука медленно скользнула вниз, по его торсу, залитому лунным светом, к тому месту, где чуть ниже линии живота зиял старый, некрасивый рубец — след от ножа недовольного акционера, оставшийся с тех времен, когда он был моложе, голоднее и безрассуднее. Ее палец, холодный и точный, как скальпель, медленно обвел шрам, и все его тело вздрогнуло в ответ, мускулы живота резко напряглись.

— Не надо, — его голос внезапно стал низким и опасным, каким она не слышала его с тех самых пор, как они заключили свое хрупкое перемирие.

— Почему? — ее палец не остановился, продолжая свое неторопливое, настойчивое движение, впиваясь в старую боль. — Это часть тебя. Такая же реальная, как и мои шрамы. Ты же не боишься их? Ты, кажется, даже находил в них особую прелесть.

— Я не боюсь ничего, — он прошипел, его пальцы впились в простыню.

— Врешь, — она наклонилась ниже, ее губы, теплые и влажные, почти коснулись огрубевшей кожи. Он замер, превратившись в статую из напряженной плоти. — Ты боишься быть уязвимым. Боишься, что кто-то увидит не железного Лео Вольфа, а просто человека. Со шрамами. Со слабостями. Даже сейчас. Даже со мной.

И, прежде чем он успел ответить, ее язык, быстрый и жгучий, провел по всей длине шрама. Длинно, медленно, с откровенным, почти непереносимым сладострастием. Он ахнул, его дыхание застряло где-то в горле. Это было вторжение — не грубое, не насильственное, но оттого, возможно, еще более проникающее. Она вторгалась не в его тело, а в ту крепость, что он выстроил вокруг своей уязвимости.

— Перестань, Элис. Я не шучу. — Предупреждение в его голосе было настоящим.

— Останови меня, — бросила она вызов, ее губы, растянувшиеся в едва заметной улыбке, скользнули еще ниже, к чувствительной линии таза. Ее руки легли на его бедра с такой силой, что он почувствовал исходящую от них решимость — она не даст ему пошевелиться, не даст сбежать. — Ты же сильный. Сделай так, чтобы я остановилась.

Он мог бы. Легко. Одним движением он мог отшвырнуть ее, прижать к матрасу, заставить замолчать привычным способом — грубым сексом, который был их общим языком. Но он не сделал этого. Он лежал, сжав кулаки, позволяя ей исследовать самые уязвимые, самые потаенные места своего тела с той же безжалостной тщательностью, с какой она когда-то исследовала его психику. Это была пытка. И самое сладкое, самое унизительное поражение, которое он когда-либо испытывал.

Ее рот, наконец, нашел его член, уже наполовину возбужденный этой странной смесью гнева и возбуждения. Он застонал, его таз непроизвольно дернулся, пытаясь погрузиться в него как можно глубже. Но она не стала торопиться. Она ласкала его с такой невыносимой, выверенной медлительностью, что ему захотелось кричать. Ее язык вырисовывал сложные узоры на его коже, ее губы сжимались с разной силой, ее руки продолжали удерживать его бедра. Каждое ее движение было безмолвным вопросом: «Ты доверяешь мне достаточно, чтобы позволить быть слабым? Ты позволишь мне видеть тебя без твоей короны и доспехов?»

— Я... не могу... так... — вырвалось у него, когда она, наконец, взяла его поглубже, и головка уперлась в нежную стенку ее горла.

— Можешь, — она ненадолго оторвалась, ее губы блестели в лунном свете. — Просто перестань бороться. Хотя бы здесь. Хотя бы сейчас. Дай мне это. Дай мне всю ту боль, что ты прячешь.

И он сдался.

Не с рыком, не с проклятием, а с тихим, сдавленным стоном, который вырвался из самой глубины его существа. Его тело обмякло, мышцы расслабились, и он позволил ей делать все, что она хочет. Раздвигать его ноги, целовать внутреннюю сторону бедер, снова брать его в рот, доводя до исступления, до того состояния, где уже не было ни гнева, ни контроля, только чистое, животное ощущение. Это была не капитуляция слабого. Это был добровольный, осознанный отказ от контроля сильного. И в этом отказе была своя, странная сила.