Чтение онлайн

Зав козырем ходит! На пиджак вместо хризантемы ложку пришил.

А третий день уже не день, а феерия.

Ливень! Да, да. Ложечный ливень. Ничего не видно – одни ложки. На столах, под столами, полные буфеты, кухня… Ложки, ложки, ложки…

С завом обморок.

С кассиршей истерика.

А публика у кассы ложками воздух сотрясает.

– Го-го-го! Га-га-га!

– Возвращай наши рубли!

– Возвращай наши залоги!

– Жулики! Честный народ обманывают!

Люди сбегались. Милиция. Пожарники помпы приготовили.

Зава насилу водою отлили. Очнулся – заплакал.

– Граждане! Виноват! Каюсь! Порицание мне общественное выносите. Заадминистрировался я на свою голову. Бейте меня…

– Да нечем тебя бить.

– Перегнул я палицу – ею и бейте!

Тут вбегает какой-то товарищ. Кричит:

– Стойте! Я вам всю ситуацию выложу. Я завмаг. Тут рядом. У меня в магазине именно такие ложки по шестьдесят пять копеек продаются. Без талонов и без нормы. Я за три дня пять тысяч штук продал.

Тут зав не своим матом как закричит:

– Спасайте! Это ж я на каждой ложке по тридцать пять копеек переплатил. Спасайте!

Тут всё стало ясно.

Дебаты начались: кто ж виноват?

Кое-кто говорит – зав, кое-кто говорит – масса. Кое-кто твердит – оба хороши. Два сапога пара.

Кто же в самом деле виноват, можно узнать. Когда будете обедать в стационарной столовой, спросите. Там знают.

Собака – друг человека

Ещё одно слово и изничтожу тебя, как класс, – победно закончила жена, разбивая о мою голову небольшой бюст Н.В.Гоголя.

– Правильно! Распустили его! – добавил сын Павло, моя старшая смена (шесть лет, внук крестьянина, умершего от водки в1909 году, в эпоху свирепого разгула реакции).

Когда всё это свершилось, я тихо проплакал:

– Везёт жe кому-то! Вон супруга поэта Засмоктанного никогда не дерётся бюстами гениального творца «Мёртвых душ».

– Засмоктаниха, мёртвая твоя душа, имеет возможность лупить своего сеттерными щенками, ирод! А кто об этом хлопочет-беспокоится? А? Муж. Так то ж мужья! А ты разве беспокоишься, чтоб я жила по моде? Беспокоишься?

– Да я ж…

– Молчи! У всех собаки. У Засмоктанных сеттер, у Коваленко – немецкая овчарка, у Безмыльного – доберман, у Салюченко – дог. Только я несчастная (жена заплакала) не могу показаться на люди. И всё из-за тебя…

– Мама! А у Салюченков сегодня родилось десять щенят, – заметил Павло. – Уже какой-то дядька приходил. В очках. Ихняя Мурка говорила, что тот дядька – собачья акушерка.

– У людей и мода, у людей и семейное счастье.

Жена наградила меня таким взглядом, что, будь в моих силах – даю слово чести – я б родил, не задумываясь, двенадцать щенков какой угодно породы.

Но из всех собачьих достоинств у меня было лишь одно – способность выть, и я завыл:

– Чего вам надо? Собаку? Куплю! Украду! Какой породы? Стрептококк-пинчера? Сеттера-лапсердака? Домашнее такси? Болонку? Шпица? Фокс-премьера? Говорите! Заказывайте! Сто догов вам в квартиру!

Вечером по случаю выбора породы состоялся семейный совет.

Но тут, уважаемые читатели, я должен познакомить вас со своей роднёй!

Прежде всего, моя жена, подруга, так сказать, жизни.

Сногсшибательно симпатичная особа, такая же симпатичная, как и её мать Гертруда Гуговна Шпок, остзейская немка. Разница между ними лишь в том, что Гертруда Гуговна уже умерла, жена же моя себя чувствует превосходно.

Прекрасно себя чувствует и женин дядя, гомеопат Отто Гугович, и две женины сестры: тётя Лизэт и тётя Катэт.

Обе тёти тоже чрезмерно симпатичные и не без талантов.

У Лизэт cопрано и катар всех кишок. У Катэт меццо и катар лишь одной слепой кишки.

Дядя Отто Гугович голоса не имеет, недавно лишили. Зато дядя имеет искусственные зубы, которые часто выпадают у него во время обеда.

Наконец у меня два сына.

Старший – Павло – необыкновенно наблюдательное и находчивое дитя.

Он уже усвоил, например, что, если даже днём зажечь все электрические лампочки, то красная ниточка в счётчике начинает бегать куда резвее, нежели тогда, когда лампочки не горят.

Первый месяц Павловых электронаблюдений обошёлся в 43 рубля и дал возможность этому талантливому созданию познакомиться с другой, не менее интересной наукой, экономикой.

Теперь рядом со счётчиком и оплаченным счётом висит неплохое пособие по экономике – фамильная нагайка-восьмерик.

Что касается младшего сына, Виктора, то, не обращая внимания на его минимальный стаж жизни – полтора года, – можно предвидеть, что из него выйдет незаурядный гастроном.

Прекрасная действительность категорически подтверждает мои родительские предположения.

Лексикон, безусловно, одарённого отпрыска довольно твёрдо уложился в два слова «а ам-ам». Причём он этих слов на ветер не бросает. Он ест всё.

Сегодня съел коробку кнопок.

Живём мы дружно. Я мужественно добываю деньги, все остальные дружно превращают их в завтраки, обеды, ужины.

Итак, совещание по случаю приобщения моей семьи к моде проходило в бурной обстановке. Наша дружная семья во взглядах на породу своего будущего друга дружно разошлась.

Дядя Отто Гугович категорически требовал приобрести болонку как более гомеопатическую собачью породу.

Жена требовала серого английского дога.

Лизэт – фокса.

Катэт – шпица.

Я – сеттера-гордона.

Павло от выбора породы воздержался и лишь спросил, у каких ещё собак бывают искусственные зубы.

В конце концов решили разыграть лотерею.

Номерки тянул Виктор и амкнул сеттера-гордона. Мог сын пойти против отца?

Теперь у нас есть обворожительная сука. Зовут её Гарна.

Ах, товарищи! Ах, люди!

Если б вы знали, какая прекрасная модная жизнь настаёт, когда в квартире появляется наш друг собака.

Первый день пребывания у нас Гарной – день повального восторга и радости.

Больше всех восторгался сосед молодой врач Мусий Иванович.

Он клялся памятью великого хирурга Пирогова, что такой рваной раны, какую сделала Гарна на правой ноге тети Лизэт, не видел ни один доктор на земле.

– Не стоните, – успокаивал он тётю. – Это же красота! Класс! Не! Вы посмотрите! Всё как на ладони! Вот кожные покровы. Вот фасция. Вот мускулы – musculus gastrocnemius. Вот артерия. Видите – кровь льётся. Если струится – значит, артерия, а если б текла медленно, то б была вена.