Чтение онлайн

– Спасайте! – вопила тётя Лизэт. – Перевязывайте! Умираю!

– От такой раны быстро не умирают. От такой раны вы можете умереть не ранее субботы, когда у вас начнется гангрена, – авторитетно успокаивал Мусий Иванович, кончая перевязку. – Прекрасная рана, – продолжал он, неумело пряча трёшку в боковой карман. – За пять лет учебы в мединституте не видал такой раны… Иди-ка сюда, собачка, я тебя поглажу… Где она?

– Она вот тут, – послышался из коридора голос Павла. – Доедает вашу вторую калошу.

– Ам-ам, – пояснил Виктор.

– Чёрт знает что, – смутился врач. – Новые калоши…

– Она ест не только новые, – добавил наблюдательный Павло. – Перед этим она съела боты тёти Катэт. А боты очень старые, рваные.

– Паршивка! – влетела из коридора Катэт. – Не собака, а троглодит какой-то. Я же говорила, лучше б шпица. Благородная порода.

– Гарну заперли в ванную.

Вечером к нам зашёл знакомый Федор Михайлович. Охотник, собаковод.

Пили чай.

– Прогуливался. Погодка чудесная. Можете представить, какую я сейчас отличную колбасу купил, – говорил Федор Михайлович. – Целое кило. Советую и вам.

– А мы собаку купили, – сказал Павло, схлёбывая с блюдечка чай.

– Собаку? – подскочил Федор Михайлович. – Чего же вы молчите?

– Тётя уже кричала, – проинформировал Павло, не отрываясь от блюдечка.

– Показывайте! Я же на собаках собаку съел, – захохотал Федор Михайлович.

Привели Гарну.

– Ого! Неплохой пёс. Так-так, – рассматривал её со всех сторон Федор Михайлович. – Перо[19] как следует, колодочка[20] что надо. Добрячий пёс.

– Премированный, – с гордостью сказал я. – Её мама на всесоюзной сельскохозяйственной выставке…

– На собачьей, хотели вы сказать?

– Именно на сельскохозяйственной съела премированного голландского петуха вместе с перьями и медалью, висевшей на шее петуха.

Но этот дифирамб перебил радостно-звонкий голос Павла, который вбежал в комнату и затанцевал, припевая:

– Видите? Видите? – поймал я за руку Фёдора Михайловича, высунувшегося в коридор. – Вся в мамашу. Апорт, Гарна!

– Апорт – значит подай, – зарычал Фёдор Михайлович. – Как же она подаст, если уже проглотила, чтоб она сдохла. Кило ж колбасы!

– А глаза? Глаза! – не унимался я. – Обратите внимание. Ум. Осмысленность. О, вы ещё не знаете Гарну!. Хотите, скажет цену вашей колбасы? Гарна! Же ву резон колбаса? Труа рублей а кильо? Гарна! Вуй!

– Гав, – подтвердила Гарна, облизываясь.

– Слышали? Три рубля.

– Два девяносто, – вздохнул Федор Михайлович.

– По талону брали?

– Так.

– Гарна угадывает цены товаров свободной продажи. Класс, братец ты мой! Породочка! С аттестатом собачка! Сейчас покажу. Куда же вы убегаете?

Ужинали мы без Федора Михайловича.

За ужином по предложению дяди решили матрац для Гарной снять с моей кровати.

– Непремированные литераторы могут переспать и без матраца, – сказал дядя.

Я тоже голосовал за.

Спал я на голой сетке. Снилось, что я не я, а гончая, и меня премировали на собачьем конкурсе.

Проснулся я от боли. Укусил сам себя за ногу.

А утром дядя не мог найти свои вставные зубы, что положил на ночь на столик у своей кровати.

Иду сегодня со службы на обед. Под дверью своей квартиры вижу всю детвору нашего двора. Дико хохочет.

– Чего вы тут делаете?

– Концерт, дядя.

– Какой концерт?

– В этой квартире какой-то малахольный купил собаку, и она поёт. Как только тётя заиграет и запоёт, собака тоже поёт, а мы спорим, у кого лучше выходит.

Я насторожился. Катэт пела романс Шуберта. Гарна выла. Я подхватил за компанию, и лишь мой голос обеспечил перевес вокальным дарованиям Гарны.

Воша
(Обывательский диалог)

– Иван Иванович! Здрасс!.. Куда это вы так спешите?

– А? Доброго здоровьичка! Спешу! Лечу! Бегу! Делов! Делов полна голова!

– А чем это вы так нагрузились? Что это?

– Это? Мёртвый паек.

– Как?

– Мёртвый паёк. Бабушка полгода как умерла, а паевая книжка осталась. Так я до сих пор получаю.

– Здорово!

– Недурно. Бегу вот в «Динамо». На покойную бабушку коньки отпускают.

– Но почему пешком? Трамваем лучше.

– Лучше? А сдача?

– Какая сдача?

– Ну, сдача. С рубля, с пятёрки, с десятки. В трамвае не дают, в рабкоопе не разменяешь. Ни поехать, ни поесть тебе.

– Паника! Да мелочи сколько угодно. Я только что разменял.

– Он разменял! Он разменял! А на Заиковке?

– Что там на Заиковке?

– Не знаете? Неужели не слыхали? Ужасный случай… Умер один выдвиженец. Пошли родичи гроб покупать – сдачи нет. Ходят день, ходят два, ходят три, ходят чет…

– Враки! Не может быть, чтоб выдвиженец и так долго на одном месте находился. Уже б перекинули или сократили. Враки!

– Честное слово!

– Враньё! Не всякому слову можно верить. Вон один кассир божился-клялся, что денег на сдачу нет. А тряхнули его дома и пожалуйста: триста сорок один рубль девяносто семь с половиной копеек серебром.

– Серебром?

– И медью.

– Где же он их припрятал?

– В самуваре.

– В самуваре! Смотрите, какое опасное место! В самуваре! А-яй!

– И что странно. Из-за несчастной полкопейки засыпался.

– Засамуварился!

– Пришли к нему, искали, искали, искали – нету.

– Нету?

– Нету. А он сидит – чаёк попивает. На столе, значит, самувар кипит, чашки, блюдца, сахарок, вареньице – полный букет. И говорит кассир агенту розыска: «Может, чайку б выпили по такой, хе-хе, работе». А тот ему: «А почему б и не выпить? Пожалуйста». Начала жена наливать, а из самуварного кранта полкопейки в чашку бряк. Ох-хо-хо… И готовый.

– Такой изобретатель! Господи!

– Нда… Не повезло изобретателю.

– Пострадал на финансовом фронте.

– Редеет армия изобретателей.