«…В памяти эта эпоха запечатлелась навсегда»: Письма Ю.К. Терапиано В.Ф. Маркову (1953-1972)
Шрифт:
Во многих Вам удалось достичь выразительности, кое-что («мальчишку отвели в сортир») и т. п. — мне не по душе.
Невольно приходят на ум китайский и японский принцип краткой поэзии.
У китайцев: в пяти словах выразить: 1) философскую мысль; 2) любовное чувство и 3) картину природы.
Однострочные стихотворения сродни им.
Вышло много книг: «На Парнасе серебряного века» С.К. Маковского, «Ад» в переводе Б. Зайцева [358] .
Сличал тексты — смысл и интонации Данте в ритмической прозе куда лучше, чем в стихотворных переводах, а стиль и звук, конечно, пропадают.
358
Маковский С. На Парнасе «Серебряного века». Мюнхен: Изд-во ЦОПЭ, 1962; Данте. Божественная комедия: Ад / Пер. и предисл. Б. Зайцева. Париж: YMCA-Press, 1962. Рецензия Терапиано на книгу Маковского была опубликована в канадском «Современнике» (1963. № 7. С. 87–89).
И как устарел Данте! Ну кому сейчас скажет что-либо (кроме поэтических образов) его ад, черти, физические муки и все те люди, с которыми Д<анте> сводил счеты?
Лишь Паоло и Франческу, да еще Уголино, мы можем живым чувством пережить…
А вот Гомер — вечен:
По утрам читаю Гомера, Мяч взлетает в руках Навзикаи… [359]Что у Вас хорошего?
У нас холода и «вечера памяти» — все о мертвых, в обстановке зимней смерти природа — тут, пожалуй, «Ад» ближе, чем «Одиссея»!
359
Терапиано приводит первые строки собственного стихотворения. В опубликованном варианте: «И взлетает мяч Навзикаи…» (Терапиано Ю. Странствие земное. Париж: Рифма, 1951. С. 30).
Желаю Вам всего самого доброго, прилагаю поздравление Вашей супруге и Вам с Н<овым> г<одом> и с праздниками.
Ваш Ю. Терапиано
68
16. VII.62
Дорогой Владимир Федорович,
Я только что перенес «новую» болезнь: «virus» в левом легком, с очень высокой температурой, и теперь «поправляюсь» — очень еще слаб.
К счастью, заболел я через два дня после моего вечера [360] , который был 16 июня, а не до него.
360
16 июня 1962 г. в зале РМОЗ Союз русских писателей и журналистов устроил вечер Ю.К. Терапиано с его докладом и чтением стихов парижских поэтов.
Вечер прошел очень удачно морально и материально, публики было очень много, собирался поехать к морю в Dieppe, а вместо этого — слег…
Читал я обо всех умерших поэтах эмиграции — «Судьба поэтов»: — получилась такая трагическая картина, что невольно начинаешь ужасаться: Гронский [361] , 24 лет, «надежда» — первая жертва «зловещей сей цевницы» [362] — погиб, раздавленный поездом; 2-я — Поплавский (отравлен); Ходасевич — литературное самоубийство (бросил писать) + мучительная смерть; Цветаева — повесилась — и т. д.
361
Николай Павлович Гронский (1909–1934) погиб в результате несчастного случая на станции парижского метро «Пастер» 21 ноября 1934 г.
362
Из стихотворения Евдокии Петровны Ростопчиной (урожд. Сушкова; 1811–1958) «Нашим будущим поэтам» (1841).
Маковский умер тихо — видимо, заснул — он ничем не болел, говорил с трудом по телефону, затем (днем) прилег отдохнуть на диване — и не проснулся. В его книге много интересного, но о Блоке и о Гумилеве — вздор.
Лозинского [363] я большой почитатель тоже, но у Зайцева, благодаря прозе — точнее. Впрочем, кому нужна точность? Разве тем, кто изучает тексты переводов…
Всякий же перевод, вообще, как говорят французы — «est une trahison» [364] .
363
О Михаиле Леонидовиче Лозинском (1886–1955) и его переводе «Божественной комедии» Марков отзывался очень высоко: Марков В. Запоздалый некролог // У Золотых ворот. Сан-Франциско: Литературно-художественный кружок, 1957. С. 99–105.
364
«Есть измена» (фр.).
Посылаю Вам отзыв о Дукельском и о Вашей статье [365] . Если Вам не трудно, передайте потом эту статью Дукельскому.
Не представляю себе хлебниковских стихов в английском переводе и очень интересуюсь Вашей работой.
Болезнь — уже почти месяц — лишила меня всех развлечений: и «приездов из Америки» (не мог видеться с людьми), и ряда планов (сил нет писать) и, наконец, моря, к которому чувствую все притяжение моей (по отцу) «средиземноморской расы».
365
Имеется в виду предисловие Маркова к первой книге стихов В.А. Дукельского «Послания» (Мюнхен, 1962). Этому предисловию Терапиано посвятил изрядную часть своей статьи, назвав его «очень интересным» (Терапиано Ю. Книги и журналы // Русская мысль. 1962.14 июля. № 1864. С. 6–7).
Прочел воспоминания Эренбурга — о Киеве, об О. Мандельштаме, о наших поэтах-киевлянах и о делах того времени — мне это все очень знакомо — напишу кое-что «к делу». Кстати, Э<ренбург> забыл одно обстоятельство — свою работу в «Осваге» (Добровольческое информбюро) в Ростове в 1919 г., где писал такие правые статьи, что даже офицеры морщились [366] . Об этом, конечно, нельзя говорить — зачем подводить его, но «из песни слова не выкинешь».
Жена и я шлем Вам и Вашей супруге наш сердечный привет.
366
Об этом периоде жизни И.Г. Эренбурга см. публикацию: Фрезинский Б. Илья Эренбург в Киеве (1918–1919) // Минувшее: Исторический альманах. 22. СПб.: Atheneum: Феникс, 1997. С. 248–338.
Ваш Ю. Терапиано
И<рина> В<ладимировна> тоже работает, болеет, сейчас — пишет стихи (новый цикл). Просит передать Вам привет.
69
25. IX.62
Дорогой Владимир Федорович,
Я чувствую себя теперь лучше и к морю все-таки съездил — это для меня единственное удовольствие — раз в год.
Принялся, как и Вы, за обычное, теперь уж нужно стараться дожить до следующего лета.
Жду Вашу книгу о Хлебникове, но боюсь, что сего поэта, которого и по-русски не всегда можно понять, по-английски мне будет читать трудно — ведь теперь, в «Доме», совсем у меня нет практики, да и годы — язык забывается. Но, Бог даст, как-нибудь справлюсь!
Дукельский, конечно, поступает плохо, если так спешит со второй книгой [367] .
Ему бы попробовать «стихи вообще», а не только послания.
Не все здесь одобрили и послания, слышал, что Адамович ими не очень доволен [368] .
367
Дукельский В. Страдания немолодого Вертера: Вторая книга стихов. Мюнхен, 1962.
368
В печати на стихи Дукельского Адамович не откликался, но сохранился его более поздний отзыв в письме Бахраху от 25 января 1967 г.: «Этот Дукельский — пошляк и развязен донельзя, хотя не совсем бездарен» (BAR. Coll. Bacherac).
Дукельский, видимо, обиделся на меня за то, что я осудил его юмор: но, право же, не очень он у него острый!
Мешает и то, что читатель не знает 2/3 тех, над кем он должен смеяться… и вообще, за редчайшим исключением, эпиграммы живут не долго — кроме «специалистов», например, кому интересны сейчас даже Бунин с его эпиграммами или словечки З. Гиппиус?
Вы вряд ли читали статьи о «Музе Диаспоры» [369] — говорю не о глупой и грубой мазне Рафальского, но о статье Анстей — с Рафальским я, конечно, говорить не собираюсь.
369
Составленную Терапиано антологию «Муза Диаспоры» резко раскритиковал С.М. Рафальский (Новое русское слово. 1962.15 июля. № 18024. С. 3). Неудовлетворенная отзывами об антологии, Одоевцева решила исправить положение и сама опубликовала две рецензии: Луганов А. <Одоевцева И.В.> «Муза Диаспоры» // Русская мысль. 1962.21 августа. № 1880. С. 5; Луганов А. <Одоевцева И.В.> Еще о «Музе Диаспоры» // Там же. 8 сентября. № 1888. С. 6.
Посылаю Вам статью «О “музе” и “ноте”» [370] .
Часть фактическая, относящаяся к Анстей только, конечно, Вам не будет интересна, но «о ноте» — иное дело.
Дело в том, что «ноту» представляют в пересказе, часто в нарочитом, — отраженную в кривом зеркале.
Прежде всего, «нота» не «парижанка», а «петербуржанка» — и довольно старая по возрасту, — все это я старался показать, чтобы наконец прекратить это досадное недоразумение.
Вот и Дукельский тоже — на «ноту», и Моршен, в свое время, — а, собственно говоря, против чего, против кого? — Пожалуй, против себя… Ну, да оставим сейчас «ноту», и так я о ней расписался.
370
В своей статье Терапиано возражал Е.Ф. Рубисовой и Ольге Анстей, которые опубликовали в «Новом русском слове» рецензии на выпущенную им антологию «Муза диаспоры», и утверждал, что послевоенные эмигранты неверно понимают «парижскую ноту»: «Те, кто теперь сражается с воображаемой “ничевоковской” идеологией “парижской школы”, до сих пор не замечают, что основой ее были та же самая тревога о положении человека в мире, тот же спор с Богом, та же безысходная мечта о преодолении смерти и о преображении мира искусством, которые, начиная с Ломоносова, Державина, Пушкина, Лермонтова и Тютчева, являлись не “парижской”, а подлинно-русской нотой великой русской поэзии. Вот почему внешне, формально все время твердивший о “верности пушкинским заветам” Вл. Ходасевич, и пронзительно-точный в своем беспощадном вскрытии всяческих тупиков Георгий Иванов, и “принявший от духа Толстого”, напряженно-острый Георгий Адамович, и даже (в парижских своих стихах) символист Зинаида Гиппиус — внутренне оказались в центре “парижской ноты”, которую лучше всего можно определить словами: тревога, совесть, вкус, чувство меры и ненависть ко всякой риторике и фальши» (Терапиано Ю. О «Музе» и «Ноте» // Русская мысль. 1962. 15 сентября. № 1891.С. 6–7).