Чтение онлайн

«Какой ужас», — сказал я. По старой привычке я вникал в неясные детали его истории. «Что стало с болиголовом?» Стоило мне спросить, как я уже знал ответ.

На следующий день кредиторы пришли выгнать нас из дома. Моя мать не вынесла бы этого. Они нашли её в постели, мирной, словно спящей. Она нарушила закон, выпив цикуту, приготовленную для моего отца; она также нарушила закон, смешав её с вином, потому что вино строго запрещено женщинам в Массилии. Но никто не пытался привлечь её к ответственности. Не осталось ничего, что можно было бы конфисковать, и некого было наказать, кроме меня. Полагаю, они решили, что я уже достаточно наказана за грехи родителей.

Он глубоко вздохнул. «Иногда я злюсь на неё за то, что она не осталась со мной. Я злюсь и на него. Но я не могу их винить. Их жизнь закончилась».

«Что с тобой стало?»

«Некоторое время меня неохотно передавали от одного родственника к другому. Но все они считали меня проклятым. Они не хотели видеть меня в своих домах, опасаясь, что проклятие перейдет к ним. При первых признаках неприятностей — пожаре на кухне, болезни ребенка, спаде в семейном бизнесе — меня вышвыривали. В конце концов, у меня закончились родственники. Я искал работу. Отец дал мне хороших учителей. Я знал философию, математику, латынь. Вероятно, я знал об этом ремесле больше, чем думал, переняв его от отца. Но никто из тимухов не хотел меня брать. Можно было бы подумать, что кто-то из этих изгнанных римлян, которые постоянно появляются в Массилии, нашел бы меня полезным, но никто из них не тронул меня, опасаясь оскорбить тимухов.

Время от времени я находил работу простым рабочим. Свободному человеку нелегко зарабатывать на жизнь физическим трудом – слишком много рабов, которые могут делать ту же работу бесплатно. Не могу сказать, что мне хоть в чём-то удавалось преуспеть, кроме как выжить. В некоторые годы мне это едва удавалось. Я носил чужие тряпки, ел чужой мусор. Я проглотил свой стыд и

Просил милостыню. Долгое время у меня не было крыши над головой. Солнце и ветер превратили мою кожу в дублёную кожу. Что ж, жёсткая шкура сослужила мне хорошую службу, когда такие люди, как старый простак Каламитос, били меня тростью, обзывая бродягой, никчёмным, паразитом, сыном проклятого отца и нечестивой матери.

«Каламитос — он один из Тимухоев?»

«Артемида, нет! Никто из этой шайки старых дураков не богат. Они современники моего отца, который никогда многого не добился. Когда я был мальчишкой, все они были полны амбиций и терзаемы завистью, особенно Каламитос, к моему отцу и его успехам. После смерти отца им доставляло огромное удовольствие злорадствовать над моим нищенством и вымещать на мне свою жестокость.

Ничто так не утешает несчастного, как возможность презирать кого-то еще более несчастного.

Солнце садилось, и ветер поднимался. Высокие деревья по обе стороны от нас дрожали и качались, а их тени становились длиннее.

«Ужасная история», — тихо сказал я.

«Просто истина».

«Судя по тому, как вы описали Жертвенную скалу, вы, должно быть, сами на нее взбирались».

«Несколько раз. Первый раз — из любопытства, чтобы увидеть, что видел мой отец, узнать, где он закончил свою жизнь».

«А что после этого?»

«Последовать за ним, если момент покажется подходящим. Но я так и не услышал зова».

«Звонок?»

«Не знаю, как ещё это объяснить. Каждый раз, поднимаясь наверх, я твёрдо собирался прыгнуть. Что же держало меня в этом проклятом мире? Но как только я достиг вершины, всё стало как-то не так. Наверное, я ожидал услышать, как меня зовут отец и мать, но их так и не было. Но вот уже скоро… совсем скоро…»

«Что имел в виду Каламитос, когда назвал тебя «козлом отпущения»?»

Он горько усмехнулся. «Это ещё одна из наших очаровательных древних традиций. Во времена великого кризиса – чумы, голода, военной осады, морской блокады – жрецы Артемиды выбирают козла отпущения, конечно же, с одобрения Тимухоев. В идеале это самое жалкое существо, которое они смогут найти, какое-нибудь жалкое ничтожество, по которому никто не будет скучать. Кто лучше, чем дитя самоубийц, самый ничтожный из низших, этот раздражающий нищий, бродящий по рыночной площади, от которого все будут рады избавиться? Есть своего рода церемония – ксоанон Артемиды, председательствующий над облаками благовоний, песнопения жрецов и всё такое.

Козёл отпущения одет в зелёное, с зелёной вуалью; богиня не желает видеть его лица. Затем жрецы ведут козла отпущения по городу, все зрители одеты в чёрное, словно на похороны, женщины выкрикивают причитания. Но в конце процессии козёл отпущения прибывает не к гробнице, а

но в очень красивом доме, специально приготовленном к его прибытию. Рабы омывают его и умащают маслом, затем одевают в красивые одежды — все в этом особом оттенке зеленого, который является цветом козла отпущения. Еще больше рабов вливают ему в горло дорогое вино и набивают его деликатесами. Он свободен передвигаться по городу, и для него предоставляются прекрасные носилки — зеленые, конечно же. Единственная проблема в том, что он мог бы быть в гробнице. Никто не будет с ним разговаривать. Они даже не посмотрят на него. Даже его рабы отводят глаза и не говорят больше, чем нужно. Вся эта роскошь и привилегии — всего лишь притворство, обман. Козел отпущения живет своего рода смертью при жизни. Даже наслаждаясь всеми физическими удовольствиями, он начинает чувствовать себя… совершенно одиноким. Слегка… нереальным. Почти невидимым.

Возможно, этого следовало ожидать. Всё это время, если верить жрецам Артемиды, он каким-то мистическим образом собирает на себя грехи всего города. Что ж, это может кого-то немного смутить.

«Какой конец всему этому?»

«А, ты рвешься вперед. Лучше избегать будущего и жить настоящим! Но раз уж ты спрашиваешь: когда наступит подходящий момент — не знаю, как жрецы это определяют, но подозреваю, что Совет Пятнадцати имеет право голоса — в нужный момент, когда все грехи города прилипнут к изнеженной, раздувшейся, пресыщенной персоне козла отпущения, тогда настанет время для новой церемонии. Еще больше благовоний и песнопений, еще больше зевак в черном, еще больше улюлюкающих скорбящих. Но на этот раз процессия закончится — там, внизу». Он указал на выступ скалы. «Скала Самоубийства, Скала Жертвоприношения, Скала Козла Отпущения. Не думаю, что название имеет значение. Мои страдания начались там.

Там мои страдания закончатся».

Он глубоко вздохнул и слабо улыбнулся. «Наверняка, друг мой, ты задавался вопросом, почему я не задавал тебе вопросов о тебе самом, почему я кажусь таким странно равнодушным к двум римлянам, вынырнувшим из этого внутреннего рва? Вот тебе и ответ. Мне всё равно, кто ты и откуда ты родом.

Мне все равно, пришли ли вы сюда убить Первого Тимуха или продать секреты Цезаря разношерстной колонии римских изгнанников, обосновавшихся в Массилии.

Я просто рад компании! Ты не можешь себе представить, каково мне, Гордиан, сидеть здесь, на этой крыше, на закате дня, делить этот великолепный вид и это великолепное вино с другим мужчиной, наслаждаясь цивилизованной беседой. Я чувствую себя… не таким одиноким, не таким невидимым. Как будто всё это реально, а не просто притворство.

Я был утомлен испытаниями этого дня и встревожен историей козла отпущения.

Я искоса взглянул на Давуса, который тихонько посапывал, и позавидовал.

Пока мы разговаривали, солнце скрылось за водный горизонт. Наступили сумерки. Граница между морем и небом размылась и растворилась.

Тут и там на поверхности воды парили призрачные пятна серебра.

Ближе тени сгущались. Тепло всё ещё исходило от брусчатки под нашими ногами, но от высоких деревьев по обе стороны доносились клубы прохладного воздуха.

сторона, теперь глубоко окутанная собственной тенью.

«Что это?» — прошептал Иеронимус, наклоняясь вперед, голос его был настойчив.

«Там внизу... на скале!»

Примерно на полпути к вершине Жертвенной скалы откуда ни возьмись появились две фигуры. Обе поднимались вверх; одна значительно опережала другую, но нижняя фигура настигала её.

«Это… женщина, как думаешь?» — прошептал Иероним. Он имел в виду верхнюю фигуру, одетую в тёмный, объёмный плащ с капюшоном, который развевался на ветру, открывая то, что, должно быть, было женским платьем. Её движения были прерывистыми и неуверенными, словно она была слаба или растеряна. Её нерешительность позволила нижней фигуре продолжать сокращать расстояние между ними. Её преследователь, безусловно, был мужчиной, поскольку он был в доспехах, хотя и без шлема. Его тёмные волосы были коротко острижены, а руки и ноги казались тёмными на фоне белого камня и бледно-голубого развевающегося плаща.