Чтение онлайн

Я почувствовал ласковую руку на своём плече. «Свёкор, ты измотан. Козёл отпущения обещал нам ночлег. Нам пора идти».

Я молча поднялся и вышел из кабинета Милона. Милон, чуть не спотыкаясь, поспешил за нами. «Голубка тебя проводит», – сказал он. «А я пришлю одного из своих гладиаторов показать тебе дорогу. Сейчас комендантский час, но в этом районе тебя вряд ли кто-нибудь допросит. Если же допросят, просто упомяни Рыжебородого». Он понизил голос и положил мне руку на плечо. «Гордиан, мне было не по душе выставлять твоего сына таким, какой он есть на самом деле. Метон был со мной не более честен, чем я с ним. Цезарь никогда бы меня не принял. Никогда! Метон пытался обмануть меня, так же как я обманул его». Я попытался высвободить руку, но Милон схватил её и понизил голос до шепота. «Я собой не горжусь, Гордиан. То, что я сделал, я должен был сделать!»

Мои глаза наполнились слезами. Я высвободил руку. Поспешив дальше,

За спиной я услышал, как Домиций обратился к пустой комнате: «Но кто послал анонимное послание, приведшее Гордиана в Массилию? Вот что я хотел бы знать…»

XI

Я почти не помню наше путешествие под лунным светом по улицам Массилии и возвращение к дому козла отпущения. Иероним взглянул мне в лицо и серьёзно кивнул. «Ах, плохие новости», — тихо сказал он. Не говоря больше ни слова, он провёл нас с Давусом в комнату с двумя кроватями. В голове у меня было такое смятение, что я не мог представить себе, как сплю. Сон, тем не менее, пришёл, такой быстрый и крепкий, словно меня одурманили.

Мне снился сон. Снаряды вылетали из катапульт. Пылающие тела падали с осадных башен. Рядом со мной инженер Витрувий беззаботно болтал о машинах смерти. Его прервал прорицатель в капюшоне, который дернул его за локоть и громко прошептал на ухо: «Передай римлянину, что ему здесь нечего делать». Мимо, слегка прихрамывая, пробежал солдат в развевающемся синем плаще и исчез в дыре в земле. Я взял Давуса за руку и сказал, что нам нужно следовать за ним. Дыра вела прямиком в Аид. Я увидел оторванную голову, парящую среди клубов пара и языков пламени, окаймленную кровью у отрубленной шеи.

«Катилина!» – закричала я. Голова сверкнула сардонической ухмылкой и исчезла. Из тумана выступила закутанная фигура. Она сбросила вуали, и я столкнулся с чудовищно изуродованной ксоаноной Артемидой, ожившей. «Выходи за меня замуж», – произнесло существо, и я в ужасе отшатнулся. Внезапно весь Аид затопило. Мимо проплывали тела. Пламя шипело и гасло. Всё погрузилось во тьму. Вода продолжала прибывать. Я сделал глубокий вдох и почувствовал жжение солёной воды в горле и ноздрях. Я ощутил странную смесь облегчения, страха и печали, которая сокрушила меня, словно камень. Мне снилась моя собственная смерть в воде или смерть Мето?

Я проснулась с мыслью: «Даже во сне мой сын отказывается появляться». Потом я поняла, что Давус стоит надо мной, положив руку мне на плечо, и его лицо выражает тревогу.

«Где мы?» — спросил я. Слова вырвались у меня с трудом. Я рыдал во сне.

«Дом козла отпущения. В Массилии».

Я моргнул и кивнул. «Который час?»

"После наступления темноты."

«Но мы легли спать уже после наступления темноты. Конечно…»

«Снова ночь. Ты спал весь день. Тебе это было нужно».

Я сел и застонал. Суставы затекли. Каждая мышца болела. Путешествие, суровые испытания в затопленном туннеле, откровения прошлой ночи истощили все мои силы. Я чувствовал себя пустым, как тростник.

«Ты, должно быть, голоден», — сказал Давус.

"Нет."

«Тогда поспи еще немного», — он мягко оттолкнул меня назад.

«Невозможно», — сказал я, с содроганием вспоминая свои кошмары. И это было всё, что я помнил, пока не проснулся следующим утром.

Если бы я не знал наверняка, что мы находимся в центре осаждённого города, защищённого с суши и моря, которому грозят голод и болезни, я бы ни за что не догадался об этом по завтраку в доме козла отпущения. Нам подали манную крупу, подслащённую гранатами и мёдом, финики, фаршированные миндальной пастой, и столько свежего инжира, сколько мы могли съесть.

Отдохнув и наевшись, я сидел один на террасе на крыше дома козла отпущения и начал осознавать, в какое затруднительное положение я поставил Давуса и себя. С того момента, как я получил сообщение о Мето, я думал только о том, чтобы приехать в Массилию и узнать правду, и никогда не думал о чём-то большем.

Я всегда предполагал, что найду Мето живым или, в худшем случае, обнаружу, что он исчез. Вместо этого анонимное сообщение подтвердилось. Мой сын был мёртв, а его тело потеряно. Мне больше нечего было делать в Массилии, но благодаря собственной настойчивости и изобретательности я оказался там в ловушке.

Неужели боги спасли меня, когда туннель был затоплен? Я тогда поблагодарил их, забыв, что последнее слово всегда за ними.

По крайней мере, в Риме я мог бы поделиться своим горем с Бетесдой, Дианой и моим вторым сыном, Эко, и повседневный ритм города позволил бы мне немного отвлечься. В Массилии мне не оставалось бы ничего, кроме как предаваться размышлениям.

У меня не было друзей в Массилии. Милон практически убил моего сына.

Домиций презирал меня, и я презирал его. Аполлонид отверг меня, посчитав недостойным своего внимания. Один лишь Иероним был ко мне гостеприимен, но над его головой нависла туча гибели и смерти, которая лишь усугубляла мою депрессию. Я чувствовал то же, что, должно быть, чувствовали многие римские изгнанники в Массилии: беспомощность и безнадежность, отрезанный от всего, что делает жизнь стоящей. Даже если бы Иероним продолжал давать мне еду и кров, как бы я мог существовать в таком состоянии час за часом, день за днем?

Мои мысли метались от одного упрека к другому. Я винил себя за то, что приехал в Массилию. Я винил Милона за то, что он подбросил приманку, которая погубила Мето. Я винил Мето за то, что тот принял на себя столь опасную миссию. Я винил Цезаря во множестве грехов – за то, что он соблазнил моего сына (во всех смыслах, если слухи, дошедшие до меня, были правдой), за то, что он послал его на верную смерть по глупому делу, за то, что он вообще перешёл Рубикон. Тщеславие этого человека – верить, что его судьба должна затмить всё остальное, что весь мир трепещет в его тени! Сколько страданий он причинил…

Уже? Сколько ещё сыновей умрёт, прежде чем он умрёт? Мето любил этого человека, отдал за него жизнь. За это я ненавидел Цезаря.

Закрыв глаза, я ясно видел Метона. Не одного Метона, а многих: маленьким мальчиком в доме Красса в Байях, где он родился рабом и где я впервые встретил его; гордо, хотя и немного неуверенно, шагающим по Форуму в шестнадцать лет, в тот день, когда он впервые надел свою мужскую тогу; одетым в солдатское платье – я впервые, к своему удивлению, увидел его в доспехах – в палатке Катилины перед битвой при Пистории. Он был смышленым, красивым ребенком, полным смеха. Он вырос в крепкого, красивого юношу, гордящегося своими боевыми шрамами. Каждый раз, когда он возвращался домой после похода в Галлию с Цезарем, я встречал его со смесью восторга и страха: радуясь, что он жив, и боясь найти его искалеченным, изуродованным или увечным. Но богам было угодно сохранить его живым и здоровым во всех его битвах. До сих пор.

Тихий голосок в моей голове прошептал: « Но тело Мето так и не было найдено».

Возможно, он ещё жив… где-то… где-то. Я отказывалась слушать. Подобные заблуждения – всего лишь проявление слабости. Они могли привести лишь к разочарованию и ещё большим страданиям.

И так я метался по кругу, от горя к гневу, от горько-сладких воспоминаний к сомнениям, от иллюзорной надежды к жёсткому, холодному рассудку и обратно к горю, не находя никакого решения. Я сидел на террасе крыши дома, где жил козёл отпущения, часами глядя на Жертвенную скалу вдали и на безразличное море за ней.