Чтение онлайн

Коммунары захохотали.

У Охлупнева подкосились ноги. Он так тяжело опустился на свое место, что скамья заскрипела. Председатель тронул самое больное, напомнив о позорном случае.

Года три назад Миликей Охлупнев ездил в город за посудой для столовой. На обратном пути он решил на часок завернуть к дальнему родственнику в Шебалино. Только он заехал в ограду, как из дома выбежали пьяные мужики, загалдели: "Долгожданный гостенек! В самую пору прикатил! Прямо на свадебку. Завтра молодуха стряпает блины". Миликея оторвали от телеги и, взяв под руки, увели в дом. Коня его отправили куда-то на горы, в табун, а хомут и дугу спрятали. Два дня Миликей гулял на свадьбе, а на третье утро начал ругаться с пьяными родственниками, кричал на всех, чтобы ему немедленно привели коня, грозил кулаком хозяину дома. Лишь на четвертый день его отпустили. Выехав за село, он лег на воз и сразу же уснул. На перевале было грязно, телегу с громоздкими ящиками потянуло вправо, под откос. Конь пошел тоже правее. На ухабе телега сорвалась с передков и перевернулась. Из ящика с фарфоровой посудой посыпались осколки. Эмалированные чашки покатились под гору. Сам Охлупнев отлетел далеко в сторону и упал вниз лицом в холодный ключ. Выбравшись из грязи, он побежал догонять коня, который ушел с одними передками. Миликею было и больно и совестно. Он знал, что ему будет два выговора от председателя - за то, что долго ездил, и за то, что разбил посуду, и от жены - за выпачканную грязью одежду. Догоняя коня, он ухватился за одну вожжину и замахнулся большим волосатым кулаком. Резвый конь, вздернув голову, рванулся, пытаясь умчаться в лес.

"А-а, ты не слушаешься, гром тебя расшиби!" - крикнул Миликей Никандрович и, позабыв о своей недюжинной силе, левой рукой схватил непокорного за горячие ноздри, точно медведь лапой, а правой с полуразмаха ударил между ушей.

Кулак у него был такой тяжелый, что конь упал на передние ноги, вздрогнул и замертво повалился на оглобли...

Вот об этом постыдном случае, наверно сотый раз, напомнил Евграф Герасимович.

Глубоко вздохнув, Охлупнев сказал:

– Я знаю, при моей силе кулаками махать нельзя. Ну, по пьяному делу случился такой грех, так неужели за это всякий раз глаза колоть! Вроде я работаю не хуже других, стараюсь расплатиться... Зарок соблюдаю: хмельного в рот не беру.

Копосов знал эту старую "историю" и решил, что пора оборвать ненужную перепалку.

– В самом деле, зачем этот разговор?
– он строго и выжидательно посмотрел на Черепухина.
– Объясняй, Евграф Герасимович.

Председатель помялся, смущенно пошевелил плечами, а потом посмотрел в глаза Копосову и чистосердечно признался:

– Он все правление, можно сказать, без ножа режет.

– Пояснее выражайся, - настаивал Копосов.

– Да ведь все знают, Миликей Никандрович в поле - главная сила. Как мы весной без него будем управляться с посевом?

От неожиданности у Копосова пальцы сжались в кулак. Тяжело покрутив головой, он сказал:

– Это называется, проявил государственный подход! Нельзя же так. На большое дело смотришь со своей кочки.

Он встал, подошел к Охлупневу и пожал ему руку:

– В добрый час, Миликей Никандрович! Верю, что сдержишь слово. Желаю успеха! Случится затруднение - сообщай. Поможем.
– И, повернувшись, предупредил Черепухина: - И ты помогай. Во всем помогай. Перед весной заслушаем тебя на бюро специально о социалистической помощи алтайскому колхозу.

Токушев встал, поклонился всем и направился к Охлупневу.

7

Всадники ехали шагом. Разговаривали о Верхней Каракольской долине, о Сапоге Тыдыкове и о постройке артелью "Светает" избушек и теплых скотных дворов. Мысли всадников совпадали. Это радовало Борлая. Он чувствовал внутреннюю близость к своему спутнику и готов был назвать его братом.

– Миликей, ты в партизанах ходил?

– Ходил, ясны горы, ходил! С первых дней! Во втором полку, в третьей роте.

– В партию давно записался?

Охлупнев сказал, что он беспартийный. Борлай недоуменно пожал плечами. В последние годы к ним то и дело приезжали русские, помогали проводить собрания или налаживать работу сельсовета и кооператива. Но то были партийцы или комсомольцы. Их посылала партия. А Миликей сам пожелал. Это было приятно и удивительно.

Борлай ехал рядом с Охлупневым и, заглядывая в его глаза, спросил:

– А почему в партию не вступил?

– Скажу я тебе, паря, напрямик, - начал Миликей Никандрович, выпивать я любил. И меры не знал. В партизанском полку мне даже перед строем выговаривали за это. А ведь в партии люди должны быть чистыми, как стекло... Обидно мне сейчас. На себя обидно.
– Взглянув на Токушева, он прижал руку к груди: - Ты не бойся, я не загуляю. Во мне все перебродило, дурь из головы давно ушла. Теперь я своему слову хозяин. Недаром Евграф-то жалел меня.

Борлай спросил, про какого коня поминал Черепухин. Охлупнев рассказал о случае на перевале: опустив глаза, он плел косу в гриве коня. Своих колхозников ему не было так стыдно, как этого алтайца. Теперь, когда ему предстояло научить землепашеству целый алтайский колхоз, он чувствовал на себе большую ответственность.

– Ничего, - добродушно промолвил Борлай.
– Ты силу маленько береги.

Охлупнев успокоился и подумал о жене. Дома он сказал, что поехал месяцев на восемь, но про себя решил, что не вернется до тех пор, пока не увидит в Верхней Каракольской долине колосящегося хлеба.

– Ты будешь жить в моем аиле, - предложил Токушев.

– Согласен. Я холода не боюсь, - сказал Миликей Никандрович, но тут же выдвинул свое условие: - А избушки мы начнем строить сразу. Копосов спросит с нас. Я его знаю.

8

В аиле Борлая Охлупнев выпил пять чашек соленого чая с молоком и талканом.

Карамчи предложила ему шестую, а мужу сказала по-алтайски:

– Этот русский - хороший человек. Не гнушается нами и наши обычаи уважает.

Поднимаясь на ноги, Охлупнев схватился за коленку:

– Ой, ноги отсидел, ясны горы! Надо нам с тобой поскорее столом обзаводиться. А вместо стульев чурки выпилим.

– Надо, - согласился Борлай.

Они пошли осматривать места для построек. К ним присоединились колхозники.

Разводя руками, как бы раздвигая аилы, Миликей Никандрович говорил певучим голосом:

– Улочку сделаем пошире. Избушки встанут у нас нарядные, как весной девки на лугу!

– Кто хочет избушки строить?
– спросил Борлай.

Комсомольцы сказали, что у них уже заготовлен лес.

Борлай взглянул на Утишку, спросил:

– Ты почему сегодня такой мрачный? Избушку будешь строить?

– Нет. Мне хорошо без избушки.

– А где жить будешь?

– В аиле.

– Ты же говорил, что тот аил не твой, а жены. Сам в колхозе, а живешь с единоличницей. Неладно.

– Я убеждаю ее записаться в колхоз.

– Будет вам спорить!
– уговаривал Миликей, дергая председателя за рукав, и, когда тот замолчал, заговорил снова: - Я думаю здесь, на бережку, баньку срубить большую, по-белому. Для всего колхоза. Вечерком попаришься всласть и сразу в речку бухнешься. Хорошо так! А годочка через два мельничку построим. Люблю мельницы! Вода-то под колесами круглый год поет. Привод к мельнице поставим и хлеб молотить начнем. Опять же пруд хороший. А на пруду - гуси! Вот как мы тогда заживем, ясны горы!

Борлай переводил его слова с пятого на десятое. Услышав незнакомое слово, Охлупнев схватывал Токушева за рукав:

– Как? Ну-ка, повтори. А по-русски как это зовется?

Они миновали березовую рощицу и пошли в сторону Каракола.

– Здесь добрецкое местечко для пригонов!.. Скот держать, коров, продолжал Миликей.
– Деревня - рядом. А березки не пустят к домам навозный запах.

Оттуда они направились вверх по долине. Охлупнев размахивал руками, проводя по земле воображаемую черту: