Чтение онлайн

– Вот так поскотину загородим, там для скота выгон кормный, а тут пашня, сенокос.

– Ячмень здесь вырастет хороший?

– А как посеешь, так и пожнешь.

Миликей попробовал землю носком сапога, потом выхватил из-за опояски топор, вырубил ком дерна и долго мял в руках.

– На такой земле, ясны горы, можно жить счастливо, коли пахать не лениво. Новина. Непашь. Тут и пшеничка вымахает в рост человека, а колосья будут вот такие!
– он потряс указательным пальцем, толстым и длинным. Пшеничка любит свежую земельку.

– Вспахать не успеем, земля стынет, - оказал Борлай.
– У нас еще и плуга нет.

– За плугом можно съездить в "Искру". А хомуты где, шлеи? Нету. То-то и оно-то! В "Искре" хомутов не хватает, - покачал головой Миликей Никандрович.
– Надо нам кривые березовые комельки искать, клещи из них вытесать, а потом и хомуты вязать.

Он еще раз вырубил ком земли.

– Хороша целина! А ломать ее доведется весной. Вот-вот настоящая зима брякнется. Гуси нынче давно пролетели, - закончил он по-алтайски и махнул рукой на юго-запад, откуда уныло смотрело окутанное в марево тусклое солнце.

9

Миликей спал возле очага, на мужской половине. Он проснулся, когда в аил опустились мрак и холод, надел огромную шапку из косульих лап и, открыв дверь, посмотрел на небо.

"Ого, звезды утро чуют! Коромысло один конец кверху вскинуло, и звездный конь вокруг прикола обежал".

Он кивнул головой на Большую Медведицу. Захлопнув дверь, крикнул хозяину аила:

– Вставай! Надо избушку основывать.

Вода в ведре покрылась толстой коркой льда, и Миликей побежал умываться на реку.

Вернулся раскрасневшийся, бороду пальцами расчесывал и покрякивал, словно обжигался:

– Знатные морозцы нажимают!

Карамчи поставила чайник на угли.

– Мы сейчас чай пить не будем, - сказал Миликей.
– Надо поработать, а потом чаевать.

На рассвете неподалеку от аила они положили толстые окладники первой избушки.

10

Карамчи кормила сына грудью и вполголоса пела:

Пусть люлька твоя

Украсится побрякушками.

Пусть будут у тебя

Младшие братья.

Она наклонилась к ребенку и поцеловала его в нежную щечку, пахнущую молоком.

Насытившись, сын лежал на ее руках и улыбался так ясно, как улыбаются только младенцы. Мать прижала его к себе. Ее радовало, что ребенок растет крепким и здоровым.

Дверь скрипнула. Утишка смело перешагнул порог, вызывающе поздоровался с Карамчи и по-хозяйски, не дожидаясь приглашения, сел "выше огня"*, куда садятся только мужья да особо почетные гости.

["Выше огня" - между очагом и кроватью.]

– Где твой ненаглядный?

– О муже спрашиваешь?
– неохотно отозвалась хозяйка.
– Уехал в лес за мхом для избушки.

Она украдкой взглянула на лицо нахального гостя: "Пьян". Почувствовав на себе его липкий взгляд, она отвернулась, чтобы уложить ребенка.

– И ты, умная женщина, согласишься жить с ним в избе?
– спросил гость, прищурив глаза.

– Где будет жить муж, там и я.

– В избе подохнешь.

– Вон русские не подыхают. Здоровые живут.

– Они привыкли. А вы, алтайки, будете хворать.

– Не беспокойся, не захвораем.

– В аиле лучше. Я для тебя новый аил поставлю, приходи.

– Тьфу! Кермес!*

[Кермес - один из злых духов. Шаманы говорили, что душа умершего превращается в кермеса и причиняет людям зло. Слово стало ругательным.]

Карамчи схватила головешку и замахнулась.

– Ты не сердись. Обдумай все. Я тебе добра желаю.

– Мужу скажу.

– Скажешь, дни свои укоротишь, - пригрозил Утишка; уходя, хлопнул дверью.

Борлай в сумах вез мох. Утишка поджидал его, усевшись на окладники избушки.

– Все утро ищу тебя. На мою бабу самообложение наложили. Денег с нее много требуют.

– Это дело сельсовета.

– Девчонка у бабы чужая живет, - так, может, из-за нее? А много ли от девчонки работы? Зря баба пожалела бедную... Ты поговори с Байрымом, пусть он самообложение сбросит.

– Ничего я говорить не буду. В его руках писаный закон, - Борлай посмотрел Утишке в глаза, спросил: - А ты что о Бакчибаевой беспокоишься? Ты же с ней разделился.

– Разделился, но... ребятишки - мои дети. Они с голоду подохнут.

– Ой, ой...
– усмехнулся Токушев.
– При таком достатке с голоду не умирают.

– А тебе завидно? Вы с братом совсем их разорить хотите?
– вскричал Утишка.
– Что они тебе плохого сделали?

– Не кричи, - строго сказал Борлай.
– Я вижу, ты доброй шкурой худое сердце прикрываешь.

– Я работаю. Ты меня не укоряй.

Утишка круто повернулся; ворча и ругаясь, пошел к своему аилу.

11

Хозяйственные заботы не покидали Миликея даже ночью. Во сне ему представлялись избушки с дымком над трубами, дворы - построенными, поскотина - загороженной; он видел весеннюю пахоту и густые хлеба, закрывшие землю зеленым шелком. Утром вскакивал раньше всех. Его радовало, что строительство шло быстро, не приходилось торопить алтайцев, - они сами то и дело спрашивали, как лучше выполнить ту или иную работу.

Когда заготовили достаточное количество леса на избушки, Охлупнев съездил в село и привез маховую пилу. Вскоре напилили плах. Пол в избе Борлая настлали ровный, строганый. Около избушки толпились люди, заглядывали в окна.

– Хорошо, только душно будет, - оказал Тюхтень, усевшись посреди пола.

– О! Да тут очаг развести нельзя.
– Карамчи покачала головой.

Соседки посочувствовали ей.

– Без очага какая жизнь!

Карамчи ответила:

– Ваши мужья тоже строят. Вместе будем привыкать.

– Где чай станем кипятить? Араку где будем гнать?

Слова женщин заставили Борлая призадуматься. В самом деле, где же гнать араку? Ведь жена в угощении гостей не захочет отставать от других.

"Придется аил рядом с избой поставить", - решил он.

12

В избушке на полу - ворох глины. Глину черпали ведрами, высыпали за опечек и старательно колотили большими деревянными молотками. Миликей изредка бросал туда щепотку соли.

– Это зачем делаешь?
– спросил Тохна.