Чтение онлайн

В дверях показалось скуластое лицо Утишки. Миликей замахал на него руками и сам выскочил на улицу:

– Не заходи сейчас.

– Я хотел сказать... Беда какая пала на него...

– Завтра скажешь. Он помолчать хочет.

Вернувшись в избу, Миликей усадил Борлая за стол, налил крепкого чая. Держа стакан в руке, он не чувствовал - горячее стекло или холодное; мысли о жене не покидали его. Где-то во мраке аила летал дух Карамчи, полный неприязни ко всем живым. Он мог причинить беду новому становью. Надо откочевывать с худого места, облюбованного смертью...

Поймав себя на этих мыслях, Борлай покраснел:

"Я же знаю, что никаких духов нет. Умер человек - и только: закопают и ничего не останется, кроме воспоминаний... И откочевывать не надо. Нельзя... Стыдно партийному человеку так думать".

Когда взошло солнце, Борлай сказал дочери:

– Пойдем, Чечек. Ты будешь жить у другой мамы.

В аиле брата молча присел "ниже огня", около порога, где останавливаются виноватые, прося прощения.

На женской половине сидела Муйна; чегедек ее был расстегнут, шуба распахнута, пестрые россыпи бус свалились на бока. Ее родной сын-годовик теребил левую грудь и пинал Анчи, который припал к правой. Иногда приемыш так стискивал зубы, что кормилица громко вскрикивала и невольно заносила руку:

– Совсем одурел... Покусайся еще... Нахлещу по лбу, так узнаешь.

Ребенок откидывал голову и пронзительно верещал, будто жаловался: и грудь не та, и молоко не то.

– Когда будешь аил переставлять?
– спросила Муйна.

– Никогда.

Женщина испуганно взглянула на него.

– Никогда, - повторил Борлай.
– Я не верю сказкам.

– Смерть начнет искать на том месте, кого ей взять еще. Пожалей детей.

– Жалеть их будем вместе. Родную мать им замени.

Покормив малышей, Муйна уложила их в люльки и взяла Чечек за руку:

– Видно, и ты ко мне в дочери пришла. Живи, пока отец не женится.

Горько стало Борлаю от этих слов. Он выбежал из аила брата, забыв проститься.

8

Токушев сам выбрал березки, беленькие, веселые, богатые сучьями. Комли их приторочили к седлу, как волокуши, на которых летом возили сено; на них положили тело Карамчи, одетое в шубу, и повезли в горы.

Впереди шел учитель Климов и нес на плече столбик с красной звездой наверху. На столбике было написано: "Карамчи Токушева, погибшая от руки классового врага. Спи спокойно, дорогая мать и подруга. Мы не забудем тебя, за твою смерть отомстим!"

Люди читали надпись и шепотом передавали содержание друг другу.

А для Борлая эти слова звучали клятвой.

Покойницу провожали одни мужчины. У дверей аилов стояли женщины.

Они знали, что глаза Карамчи не закрылись, - смерть вернется в становье.

– Что-то будет теперь с нами? Может, завтра и нас вот так же?..

– Растравили злых зверей себе на беду.

– Надо сразу откочевать на другое место, чтобы смерть нас не нашла...

Прислушиваясь к этим горьким опасениям, Борлай успокаивал себя: "Ничего, все пойдет по-нашему, по-хорошему. Врагам руки укоротим. А женщинам расскажем, что старые приметы - глупость. Бояться ничего не надо. Не надо".

Но он опасался, что соседи, с детства запуганные бесчисленными старушечьими приметами, могут сегодня же откочевать на другое место, чтобы сбить смерть со следа, и решил сразу после возвращения поговорить с женщинами. Он расскажет им о могуществе и силе нового племени большевиков и о том, что таким, как Сапог Тыдыков, скоро придет конец.

А сейчас он, Борлай Токушев, не может шевельнуть крепко сжатыми губами, не может вымолвить ни одного слова. Сердце ноет от горя.

К вершине сопки продвигались без тропы - по густому лесу. Впереди перелетала с дерева на дерево и пронзительно кричала хохлатая ронжа. При каждом крике Утишка вздрагивал и нахлобучивал шапку, пытаясь прикрыть уши. Он не сомневался в том, что это порхал злой дух покойницы. Вон и красных перьев у ронжи больше, чем полагается, - это следы крови.

– Я не виноват, - прошептал Утишка и начал отставать от людей.
– Не виноват... Это Сапог виноват.

Оставшись один среди леса, он повернулся и побежал вниз.

Ему показалось, что ронжа летит за ним. Отмахиваясь руками, он закричал:

– Ок, пуруй!.. Ок, пуруй!*

[Ок, пуруй - чур меня!]

...Тело Карамчи положили на скале, возле самого хребта. Никто не может обойти вокруг могилы - никто не потревожит духа умершей и не попадет к ней в немилость.

"Отсюда она увидит все, что будет происходить в долине", - подумал Борлай, опуская первый камень рядом с телом жены.

Климов поставил в изголовье столбик с красной звездой.

Вскоре возник холм из мелкого камня. Борлай осыпал его душистым можжевельником. По обе стороны воткнул в расщелины зеленые березки.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

В Каракол приехал сам начальник милиции, прожил несколько дней. Хотя налетчики не были найдены, в долине стало тихо.

В аймаке объявили перерегистрацию охотничьего оружия. У лишенцев и у всех тех, кто в гражданскую войну был связан с бандитами, оружие было изъято. Многие обращались с жалобами, спрашивали:

– Без охоты как жить?

Им отвечали:

– Промышляйте зверя ловушками.

Сапог первым привез ружья и подчеркнул, что он всегда в точности выполняет все распоряжения.

Настороженность и боевая готовность не покидали коммунистов Каракольской долины. Каждый вечер трое из них приходили на дежурство в сельский Совет и, не зажигая лампы, садились к окнам. Время от времени вдвоем обходили поселок.

Миликей Никандрович попросил зачислить его на дежурство, как бывшего партизана, и тоже по вечерам приходил в сельсовет с винтовкой.

Народу в Караколе становилось все больше и больше. Добрая слава об артели летела далеко. Почти каждый день приезжали алтайцы из дальних урочищ посмотреть поселок. Борлай с Охлупневым встречали их и вели в избушку. Там угощали чаем и вареной картошкой.

Проходя по новому селению, гости удивлялись тем изменениям, которые за короткий срок произошли на берегах Тургень-Су. А нового и в самом деле было очень много. Вставив последние рамы, ушли с маслодельного завода плотники и столяры. Вместо них там появился мастер с рабочими.

По стойбищам единоличников ездили сборщики с молокомерами. Колхозники привозили молоко на завод в больших флягах. Мастер, высокий человек с розовым лицом, наряжался в белый фартук, в белый колпак и принимался за работу. Приятно гудел сепаратор, крутился отжимный круг. Впервые в долине, населенной алтайцами, появилось сливочное масло. Все дивились: какое вкусное! И как быстро ловкие руки мастера с помощью этих хитро придуманных машин превращают молоко в невиданное масло!

Раз в месяц караван с ящиками сливочного, немного подсоленного масла уходил в Агаш, а оттуда его отправляли в город.