Чтение онлайн

В сумерки пришли на место. Бригада сидела вокруг костров. Все ели печеную картошку.

– Глянется? Хорошую картошку я вам прислал? То-то и есть! Картошка после хлеба - первая пища, - заговорил Миликей.
– Погодите, мы сами, ясны горы, вырастим картошку, да еще покрупней этой. Вот такую!

Лесорубы рассказали, что они подняли медведя из берлоги, убили его - и теперь у них много жирного мяса. Борлай курил трубку и ждал, когда Утишка скажет, сколько приготовлено сутунков, но бригадир молчал, и председатель спросил, переводя взгляд с одного лесоруба на другого:

– Сегодня сколько деревьев спилили?

– Девять, - сообщил Утишка.
– Снег по пояс, без лыж ходить нельзя. А на лыжах как работать? Народ наш непривычный.

– А картошку есть народ привычный?
– угрюмо спросил председатель. Скажи, что желания нет, потому и...

Миликей не утерпел, перебил его:

– Да я девять хлыстов свалю, пока чайник вскипит! Вот увидите! А ведь вас двенадцать лбов... Ай, ай!

– Я уезжаю в город, - продолжал председатель.
– Как я скажу большим начальникам о такой работе? Как я в обкоме партии сообщу, что на лесозаготовки посланы лучшие колхозники, а дело с места не двигается?

– Я не виноват!
– раздосадованно вскрикнул Утишка.
– Двое работают, а остальные лежат.

– Да ты больше всех лежишь!
– упрекнул его один из лесорубов.

– Сейчас собрание сделаем, ты и пристыди лентяев.

Окинув взглядом всю бригаду, Борлай сказал:

– Вместо меня останется заместитель Сенюш. Он мне сообщит, как вы будете работать. Да и Климов увидит. Если хорошо, он в газету напишет - на всю область похвалит.

Миликею Никандровичу взгрустнулось, и он попросил Борлая:

– Не ездил бы ты! Без тебя будет тоскливо. Ты ворошишь все.

Токушев замахал руками:

– Что ты, что ты! Сейчас партия говорит: учиться много надо, все знать надо... Вот и меня на курсы назначили.

– Это так, но... Придет горячая пора сева, а председателя колхоза не будет.

– Весной я приеду, отпрошусь.

Охлупнев взглянул на Сенюша Курбаева, сидевшего рядом, и так тряхнул головой, что шапка съехала на одно ухо.

– Да, тяжеленько нам с тобой, Сенюш, ясны горы, достанется. Ну ничего, хребты у нас крепкие, выдержат. Только вы, ребята, не подкачайте, рубите не по девять, а по девяносто хлыстов в день. По девять - это шибко худо, стыдно добрым людям сказать.

Миликей положил на костер сухие лиственничные кряжи. Пламя с треском обняло их и метнулось ввысь.

Вскоре снег вокруг костра широко растаял. Охлупнев оттолкнул головешки в сторону и, устроив на горячей земле мягкую постель из кедровых веток, лег спать. Борлай прилег с другой стороны и сказал, что он будет следить за костром. Лесорубы ушли в хвойные шалаши, где у них были свои лежанки и где горели маленькие костры.

Ночью Миликей просыпался раз пять, отыскивал на высоком, холодном небе трех маралух и говорил:

– О-о, еще рано! Можно похрапеть часочка два.
– И снова падал на постель из кедровых веток.

На рассвете он встал, схватил пилу и позвал с собою Сенюша.

Алтайцы гурьбой пошли за ними. Выбрав прямую и высокую лиственницу, Миликей плюнул на ладони и, склонившись, подал пилу Сенюшу:

– Подергивай живее... Подергивай! Вот так... Так, ясны горы, так!

Тонкая пила визжала, отбрасывая опилки на снег целыми горстями. Дерево задрожало, и с веток его повалились снежные комья. Вскоре оно упало, тяжело ударившись о камни. Миликей схватил топор и побежал по стволу, отсекая сучья.

С вершины он прыгнул под другое дерево, крикнул Сенюшу:

– Давай-ка вот это смахнем!

Удивленные лесорубы, смеясь, кивали головами.

– Чай вскипел!
– крикнули от костра.

– Ну, ну, вались, седьмое!
– звенел Охлупнев, нажимая плечом на лиственницу.
– Маленько норму свою не выполнил. Подкачал.

Возвращаясь к костру, он сдернул шапку и заскорузлой ладонью стер пот с лысины.

– Теперь можно и посидеть, трубку пососать, ежели кто курит.

– Лес валить - работа для нас новая, мы еще не привыкли, оправдывался Утишка.

– А если вы так будете работать, то никогда не привыкнете, - укорил Борлай.

– Учитесь скорее, - посоветовал Миликей, а про себя отметил: "Нелегко им достается это - всю жизнь перевертывают, все наново ставят".

4

К полудню из артельного табуна привели десятка два лошадей, на которых не бывала узда. Кони, привязанные к суковатым столбам, ожесточенно били копытами промерзшую землю, звеневшую, как сталь, зубами отламывали щепы и пытались порвать новые ременные поводья.

Из аилов и изб выбежали бабы и ребятишки. Все спешили к коновязям.

Тохна с нарочитой смелостью подошел к карему пятилетнему коню, которого назвали Ястребом, обнял его за шею:

– Дурной ты, дурной! Ну, чего ты боишься? Вместе пахать будем учиться.

Конь пугливо всхрапнул и, вздыбившись, легко оторвал парня от земли.

Разжав руки, Тохна упал в снег. Поднявшись, он долго ходил вокруг Ястреба, гладил мягкую шерсть, трепал по холке и широкой спине. Конь то и дело взлягивал. Белые копыта сверкали в воздухе. Под передними ногами появились глубокие воронки. Но вот Ястреб стал слабее вздрагивать от поглаживания и только оскаленную морду угрожающе протягивал к человеку. Тохна отвел его в сторожу, всунул удила в горячий рот, обложенный пеной, забросил поводья и, уцепившись за гриву, легко взметнулся на спину. Конь взвился на дыбы и заплясал. Толпа ахнула: сейчас голова парня зазвенит о мерзлую землю. И действительно, седок покачнулся, но тотчас же кривыми ногами, будто клещами, впился в крутые бока коня, а цепкими руками обхватил шею. Черная грива Ястреба развевалась над головой Тохны. Мир колыхнулся. Земля качалась и уходила из-под ног. Казалось, не простой конь, а сказочный аргамак мчал своего притихшего укротителя. Мелькали сопки - лбы погибших богатырей, голый листвяжник походил на груды костей.

Но сказка исчезала, уступая место жизни. Седоку припомнилось: старики говорили, что аргамаки не потеют. А с этого коня пот поплыл мыльной пеной. Скоро умается и покорится человеку.

Тохна гикнул и ударил каблуками в ребра. Конь вздыбился, но уже без прежней прыти; устало поскакал вниз по долине. Седок, прильнув к нему, видел: неподалеку рыжая лошадь волочила по снегу сбитого всадника.

Ветер все еще рвал шерсть с воротника и лисьей шапки Тохны, шелковая кисть трепыхалась в воздухе. Почувствовав, что грудь седока приподнялась над гривой, конь со всего маху прыгнул вверх. Парень усмехнулся:

– Не балуй!
– и, рванув поводья, повернул в лес, где ноги коня проваливались по колени в мягкий снег. Ястреб дышал тяжело. Карие бока его стали сивыми.

В сумерки он покорно возвращался к коновязи, усталую голову держал низко. Слипшаяся шерсть дымилась.

Спешившись, Тохна погладил жесткой рукой косматую шею коня:

– Учись, милый, учись... Я сам учусь.

Двое взяли коня за повод, а другие двое нахлобучили хомут, кто-то поддернул сани.

– Вот таким манером, ребятушки, запрягайте, - певуче прозвенел Миликей.
– Теперь супонь затянем.