Чтение онлайн

– Пойми, что я для виду, для начальства ихнего делюсь... Днем четыре семьи, а ночью - одна.

– А где будут мешки?
– спросила Эрпечи.

– Об этом не тебе беспокоиться!
– прикрикнул Сапог.
– Все на вас запишу: с женщин спрос меньше. Себе и Чаптыгану ничего не оставлю.

Распорядился, чтобы позвали Ногона.

Услышав сердитый голос хозяина, старик на четвереньках вполз в юрту.

– Возьми с собой лучших пастухов, и породистых лошадей угоните за хребет. Держи табуны от худых глаз подальше, пока я не позову обратно. Захвати ружья и припасы. Возле аилов не показывайтесь, чтобы никто не знал, где вы...

3

Две недели в усадьбе Сапога работали агашские плотники: двор разделили высокими заплотами на четыре части, поставили новые ворота, к дому пристроили второе крыльцо. Чаптыган поселился в нижнем этаже. Сам Сапог пил чай и обедал наверху, в большой комнате, а вечером уходил в новую войлочную юрту Эрпечи и оставался там до рассвета.

Мешки с серебром исчезли; никто, кроме Ногона, не знал, куда их закопал хозяин.

Через несколько дней Сапог принес в сельсовет заявление и на глазах у алтайцев, сидевших на скамьях и даже на полу, с поклоном подал Байрыму.

"С первых дней прихода Советской власти, - писал он, - я увидел свет в горах. Сердце мое сказало: "Вот настоящая народная власть, при ней в каждом аиле будет жить счастье". Я стал помогать Советской власти жизнь направлять. Раньше всех организовал товарищество, чтобы народ знал, как лучше жить. Но мне Советская власть сказала: сердце богатых людей не может быть чистым. Много ночей продумал я и понял, что это золотые слова. Народ увидит счастье тогда, когда все будут бедняками и возьмутся за постройку новой жизни. Я стал бедняком. Согласно раздельного акта, имущество мое: половина дома, конь и корова. Больше ничего не имею.

Прошу вернуть мне, как бедняку, самому неимущему, голос. А также прошу приказать колхозу "Светает" записать меня в свою семью как активного работника".

Прочитав заявление, Байрым положил его на стол и сверху прихлопнул ладонью.

– Голос не вернем.

– Почему?

– Потому что ты - бай.

– Какой бай! У меня нет ничего...
– ухмыльнулся Сапог.
– Я здесь первый пролетарий. Грамоту знаю, пользу всем окажу...

Люди захохотали так дружно и громко, что, казалось, вздрогнули стены...

4

Поздно вечером Байрым с Борлаем сидели в сельсовете и разговаривали.

– Утишка на Карамчи смотрит недобрыми глазами, - жаловался старший брат.
– Я из аила, он - в мой аил. Жена говорит, что никак не может прогнать его.

– Об этом уже чужие люди знают. Разговор идет по всему урочищу, сказал Байрым.

– Вчера я поехал как бы в лес за дровами, - продолжал рассказывать Борлай, - а топор оставил дома. Вернулся за ним. Утишка уже сидит в моем аиле. Я хотел открыть дверь его лбом, но подумал, что после этого про Карамчи будут говорить худое. Сдержался. А он как ни в чем не бывало и говорит: "Пришел спросить тебя, где мне избушку ставить".

– Это он для отвода глаз.

– Ясно... Надоел он мне. Прогнать бы его совсем отсюда, но люди скажут, что это я со злости.

– Меньше слушай таких людей.

Погасив лампу, братья вышли из сельсовета. Ночь была такой темной, что аилы можно было отыскать лишь по запаху дыма.

Борлаю показалось, что кто-то шарахнулся от них в сторону, и он, схватив брата за рукав, придержал его. Прислушался.

– Наверно, спугнули жеребенка.

– Не похоже на жеребенка.

В полной тишине стало слышно, как пощелкивали дрова в костре. Это Карамчи, поджидая мужа, разогревает чай. Борлай привез ей сегодня на топливо сухую пихту.

Привыкнув к темноте, глаза отыскали очертания жилищ. Аилы стояли притихшие, черные. Едва-едва заметны большие валуны, когда-то принесенные с гор тем исчезнувшим большим ледяным потоком, о котором рассказывал Суртаев.

Братья расстались и пошли каждый к своему жилью.

Сарый, остромордый желтый пес, верный спутник на охоте, заслышав шаги хозяина, метнулся навстречу. Хозяин погладил его, поговорил с ним и, подойдя к жилью, распахнул дверь.

Карамчи сидела у огня, против входа; из маленьких полосок меха с ног косули шила для Чечек зимнюю обувь. Увидев мужа, она отложила шитье и приподнялась, чтобы заглянуть в казан, где разогревался чай.

Широкая фигура Борлая заполнила освещенный костром вход. В это время за его спиной где-то совсем близко раздался выстрел из шомпольной охотничьей винтовки.

Карамчи, вскрикнув, схватилась правой рукой за бок и, захлебываясь воздухом, повалилась навзничь.

Борлай подбежал к ней, приподнял голову и, глядя в открытые, но уже потерявшие живой блеск глаза, тряс, как сонную:

– Карамчи!.. Карамчи!.. Ты слышишь меня?.. Слышишь?..

В это время в стороне двора, где находились лошади, защелкали выстрелы. Борлай, опустив на землю голову жены, рванулся к винтовке, висевшей на стене. Сарый с громким лаем бросился в направлении выстрелов, но тотчас же вернулся.

Вбежал Байрым с винтовкой в руках. Увидев Карамчи, неподвижно лежавшую на земле, вскрикнул:

– Что с ней? Что случилось?

Сарый, сидя у порога, вытянув морду к хозяйке, чуть слышно выл.

– Неужели... задела пуля?

Борлай теперь неподвижно сидел у ног жены. Он ничего не слышал.

– Сердце послушайте. Сердце...

Байрым склонился над Карамчи. Левая рука ее свесилась в яму, где спала Чечек. Он поднял эту руку - пальцы уже были холодные.

В дверях показался Сенюш. Прибежал Миликей.

– Неужели беда?

– Собирайте артельщиков!
– распорядился Байрым.
– Всех. С ружьями. Седлать лошадей!

Борлай встал, схватил винтовку и потряс ею:

– Поганой кровью не рассчитаться им за смерть!

Брат подошел к нему, взглянул на правый бок. Шуба пробита пулей.

"Враг метил Борлаю в спину... Бедная Карамчи погибла за него".

Положил руку брату на плечо:

– Останься дома... Мы одни все сделаем.

Сенюш созывал народ:

– Эй, артельщики! Сюда!

Все побежали седлать лошадей. Сарый, проводив их, вернулся на свое место у двери и снова завыл. Борлай посмотрел на него, и, как будто поняв горе хозяина, пес замолчал.

Борлай, подойдя к жене, опустился на одно колено.

– Карамчи!.. Карамчи!..

Уронив голову на грудь, он заплакал.

Проснулся ребенок: высвободив голые ручонки, размахивал ими и кричал.

Отец встал и, сняв люльку, прижал лицо Анчи к своей щеке.

– Одни мы остались... Что мы будем делать? Как будем жить?