Чтение онлайн

Люди падали на сани - больше десяти человек.

Потоптавшись, Ястреб дернул вперед, на повороте навалился на оглоблю.

– Ишь какой хитрый, гром тебя расшиби!
– Миликей бежал рядом и помахивал вожжами.
– А я нарочно толстые оглобли ввернул... И завертки поставил крепкие, черемуховые.

С саней сыпался хохот.

– Поехали! Вот как мы!
– кричали укротители.

Следом мчалась толпа ребятишек.

Ястреб рванулся из последней силы. Дуга треснула, половинки ее отлетели в стороны.

– Ах, ясны горы!
– хлопнул руками Миликей.
– Тащите самую толстую дугу. Я припас.

Алтайцы собрались вокруг саней. У всех шапки сдвинуты на затылки, от черных волос подымается пар. На шубах - следы необычайной работы: у одного разорван ворот, у другого весь бок в снегу...

Привязав Ястреба к суковатому дереву, Тохна обнял заиндевевшую морду, посмотрел в пугливые глаза, окруженные длинными, мохнатыми от инея ресницами. Конь устало уткнул губы в его плечо. Ноги у коня дрожали и, казалось, готовы были подломиться.

Взглянув на него, Миликей Никандрович отложил принесенную дугу и сказал Тохне:

– Прикрой коня кошмой. Сегодня хватит с него.

На смену Ястребу уже вели к саням рыжего жеребчика.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Глубоки снега на северных склонах гор: мягколапого зверя держат на поверхности, а человека засасывают. Где ползком, на четвереньках, где торопливым ходом, проваливаясь по пояс, а где просто перевертываясь с боку на бок, пробирался бежавший из исправтруддома Анытпас к истокам речек, чтобы перевалить за высокий хребет и выйти к Катуни-реке. Задевал за тонкие пихточки, и снежные комья, рассыпаясь, падали на него. Потрепанное пальтишко промокло и по ночам застывало, превращаясь в броню. От острого мороза онемели руки и на щеках появились черные отметины озноба. С думами о доме Анытпас проламывался сквозь тайгу:

"Дня два проживу с женой - и обратно".

Трудный путь не пугал его. Тело ныло от усталости, но ему казалось, что сердце стало крепче.

Третий день Анытпас шел голодным; к вечеру, услышав выстрелы, отыскал охотничий стан; пил чай в хвойном шалаше, ел жирную медвежатину. Утром охотники снабдили его мясом на дорогу и показали, где можно перейти через хребет.

Но самое трудное оказалось впереди: кончились лесные заросли, и на голом склоне высокой горы Анытпаса встретил дикий, пронизывающий ветер; укрыться было негде, костер развести нельзя. Пришлось всю ночь топтаться на снегу.

А за перевалом опять горы, такие же высокие, голые. На снежной пелене ни звериного, ни птичьего следа. В таких местах не бывают охотники. Как далеко до первого жилья, неизвестно. Удастся ли дойти?

Горам не было конца. Анытпас, опираясь на палку, едва передвигал ноги; на остановках грыз мерзлое мясо, глотал кусочки снега. Мороз крепчал, будто злился на путника, осмелившегося нарушить покой священной горы. Не вернуться ли ему назад? Нет, это уже невозможно - до стана охотников не дойти. А впереди, быть может, и неподалеку, южные склоны, едва запорошенные снегом. Там шаги будут легкими.

Сгущалась темнота пятой ночи, а Анытпас боялся подумать об остановке. При такой усталости даже на ногах не мудрено заснуть.

"А сонному недолго превратиться в ледяной камень", - думал он, и это пугало его.

Он шел наугад, часто спотыкался. На обмороженных щеках его стыли слезы.

"Не сорваться бы... Не попасть бы на оплывину".

Оплывины зимой в горах - самое страшное. Идет человек по крутому склону, и вдруг снег под ним с шумом устремляется вниз, в пропасть; снег окутывает человека, мнет его, играет им, как былинкой, и где-нибудь на дне ущелья хоронит изломанные кости.

Перед рассветом Анытпас увидел белую седловину между двумя острыми сопками.

"Неужели не последнее седло... Тогда я пропаду".

Полз на четвереньках.

Но вот и перевал. Впереди - мягкие волны гор. Далеко внизу - широкая долина. В ней должны быть становья людей.

Анытпас улыбнулся, вскочил на ноги, раскинув руки, словно боясь упасть, и побежал под гору.

"Обогреюсь, отдохну денек - и дальше".

2

В Каракольскую долину Анытпас спустился ночью.

До усадьбы Сапога оставалось несколько сот шагов. Анытпас, почувствовав легкость во всем теле, шагал широко и быстро.

"Жена не ждет, а я прямо к ней".
– Теплая улыбка растянула губы, сломала коросты на щеках.

В нескольких шагах от своего жилья он вдруг остановился. Улыбка стекла с лица.

От аила остались одни стропила.

"Где же она?.. Что с ней?.. Сапог знает! Может, она живет у него?"

Анытпас бросился к усадьбе, но, не доходя до закрытых ворот, круто повернул назад и направился к аилу пастуха Канзына.

Разбуженный собачьим лаем, старик вышел из жилья.

– Кто ходит?
– резко окликнул и, вглядевшись в лицо Анытпаса, заговорил удивленно, растягивая слова.
– А-а, Чичанов вернулся! Заходи, обогрейся.

Перешагнув порог, Анытпас спросил "табыш"*, и когда старик ответил "табыш-дьок" и, в свою очередь, спросил "табыш", то он тоже сказал, что нет ничего нового. Один считал неприличным сразу сообщать о Яманай, а второй боялся произнести ее имя. Они поели мяса, выпили по нескольку чашек чаю, поговорили о скоте, о городе, о погоде, и после этого Анытпас, соблюдая приличие, как бы невзначай проронил спокойные слова:

– Бабу найти не могу.

[Табыш - новость, слух, известие. Табыш-дьок - новостей нет.]

– И не найдешь, - соболезнующе молвил старик.
– Зря бьешься. Не найдешь ее здесь.

– Как не найду?! Где же она?

Старик помолчал, набил вторую трубку, раскурил, неторопливо затянулся и, сунув чубук в трясущиеся пальцы Анытпаса, спросил:

– Ты думаешь, зря Сапог отдал за нее двадцать лошадей? Пастухам по такой цене баб не покупают.

– Что ты говоришь? На Большого Человека грязь бросаешь!

– Не я один - все так говорят. Это правда.

Старик, не глядя на убитого горем гостя, рассказал обо всем.

– Как он мог? Ведь она ему вроде родной дочери, - прошептал Анытпас посиневшими губами.

– Это нам с тобой, дуракам, говорили, чтобы мы не брыкались. Он бай, ему все можно.

Старик поднял слезящиеся глаза, окруженные красными, воспаленными веками, и заботливо спросил:

– А ты совсем домой пришел?

Анытпас закрыл лицо рукавом.

"Домой... Смеется он, что ли? Дом у меня, как у ветра".