Чтение онлайн

— Это мой долг, — ответил он коротко, — как блюстителя нравственности и защитника Торы. Как сказано: «Тот, кто милосерден к злодеям, в конце концов, будет жестоким к тем, кто действительно нуждается в милосердии». Моше Рабейну не пожалел тех сынов Израиля, которые поклонялись золотому тельцу. Твой отец, Малка, должен был своей рукой убить твою сестру, а вместо этого он позволил ей погрузиться в пучину разврата и отдал еврейскую душу на поругание гоям. Так пусть теперь, — он вытер жирные губы шелковой салфеткой, — расплачивается за это.

Он забормотал, раскачиваясь, молитву после еды. Малка, глотая слезы, стала убирать со стола.

Девушка спрятала мешок подальше и вздохнула: «Что-нибудь придумаю. Надо ему чай подавать».

Она вошла в столовую. Наклонившись, спрятав заплаканные глаза, Малка стала нарезать миндальный пирог.

Муж внимательно смотрел на нее, размешивая чай в серебряном стакане. «Почему ты еще не ходила в микву? — вдруг поинтересовался он.

Малка отчаянно покраснела: «Мне…пока не надо было, рав Судаков…, После первого раза».

— А, — только и сказал он. Девушка ушла, убрав со стола. Он, откинувшись на спинку кресла, довольно улыбнулся.

— Будет сын, — подумал рав Судаков. «А потом еще один, и еще. Каждый год пусть рожает, она молодая, здоровая… — он закрыл глаза и сказал себе под нос: «А память о том вероотступнике пусть сотрется. Уехал в Европу, наверняка, женился на той гойке…, И Ханеле с ублюдком больше нет, лежат себе на дне морском. Вообще, — он сладко зевнул, — надо забыть обо всех них, так проще».

Вернувшись из Польши, он даже не пошел навещать жену — просто передал деньги смотрителю. Тот покачал головой: «Совсем ваша жена плоха, разум уже к ней не вернется».

— Вот и славно, — рав Судаков усмехнулся, допивая чай. Он потянулся за своей собольей шапкой и встав, полюбовался собой в большом зеркале. Он был высокий, мощный, капота облегала широкие плечи. Он завязал шелковый пояс. Огладив бороду, рав Судаков вспомнил свой уверенный голос: «Ты знаешь, как называется жена, которая отказывает своему мужу в том, что ему принадлежит по праву? Она называется «непокорной», Малка, и муж с ней обязан развестись. Так я и сделаю, — он оглядел ее с головы до ног.

По белой щеке девушки поползла прозрачная слеза. Она долго молчала, а потом тихо ответила: «Простите. Мне…, было больно…, но я потерплю. Простите, пожалуйста».

— Очень хорошо, — улыбнулся рав Судаков. «И помни, супружеские сношения — они не для удовольствия женщины, да хранит нас Господь от такого разврата. Твой долг — служить сосудом для исполнения заповеди, вот и все. Ты же знаешь, что женщина получает свою долю в мире грядущем, только если при жизни она способствовала тому, чтобы ее муж и сыновья учили Тору. Понятно? — он поднял палец.

На стене тикали часы красного дерева. Жена стояла, склонив укрытую туго намотанным платком голову, и едва слышно прошептала: «Понятно».

Рав Судаков подхватил со стола том Талмуда: «Теперь ей в микву долго ходить не придется, родит, потом опять ребенок появится…, Так и надо. Буду строже ее воспитывать, этот Горовиц совсем своих дочерей распустил. Она должна быть покорной и молчаливой, от женщины больше ничего не требуется».

Малка помялась на пороге столовой: «Там стучат, рав Судаков».

— Иди на кухню, — коротко сказал он. «Помнишь же: «Вся красота дочери царя — она внутри. Если это кто-то из ешивы, — он посмотрел на свой золотой хронометр, — потом подашь нам чаю».

Девушка исчезла. Он, положив книгу на кедровый сундук, открыл дверь.

Пахнуло морозным воздухом, и рав Судаков услышал знакомый голос: «Здравствуй, папа».

Он стоял, занимая собой весь дверной проем — высокий, вровень ему, в простой, рабочей суконной куртке. На рыжих волосах была черная, бархатная кипа, пейсы были сколоты на затылке, короткая борода аккуратно подстрижена.

Рав Судаков посмотрел на протянутую руку сына, и не стал ее пожимать.

— Вот как, — только и сказал Моше, вдыхая запах довольства и сытости, смотря на холеные, белые пальцы отца. На мраморном полу прихожей лежал персидский ковер, широкая, каменная лестница уходила на второй этаж дома.

Из-за спины сына внезапно выступила маленькая, стройная девушка, в темной накидке. Глядя на него упрямыми, прозрачными глазами, она тоже протянула руку: «Здравствуйте, я Элишева Судакова, дочь Иосифа Мендес де Кардозо. Мы с Моше поженились, в октябре, в Амстердаме».

Рав Судаков отшатнулся от ее тонких, нежных пальцев: «Я не признаю ваших гойских браков».

Элишева раздула ноздри. Порывшись в кармане своей накидки, девушка сладко улыбнулась: «Почему я была так уверена, что услышу это, рав Судаков? Вот копия ктубы, она подписана равом Яаковом Лоуэнштамом, главным раввином Амстердама, он вел свадьбу. Свидетелями у нас были рав Софер, учитель Моше, и рав Зинцхейм, главный раввин Страсбурга, он друг моего отца, — девушка протянула ему бумагу.

Он увидел темный локон, что выбился из-под ее платка и невольно подумал: «Глаза у нее такие же, как у матери. Холодные. А повадка отцовская — тот тоже наглый, необразованный апикойрес».

Рав Судаков отстранил документ. Не глядя на невестку, он спросил у сына: «Ты зачем сюда явился? Ты преступил волю отца, я не признаю тебя своим наследником».

— И не надо, — Моше засунул руки в карманы куртки. Элишева увидела девушку, — маленькую, худенькую, — что испуганно выглянула в переднюю.

— Я сейчас, — она быстро проскользнула к ней. Мужчины, что стояли друг напротив друга, даже не обратили на нее внимания.

Элишева втолкнула девушку на кухню. Закрыв дверь, она утвердительно сказала: «Ты Малка Горовиц». Та только кивнула. Поднеся пальцы ко рту, стараясь не расплакаться, Малка всхлипнула: «Вы жена Моше…Дочка дяди Иосифа…, Вы видели папу, Батшеву? Как они там?»

Элишева вздохнула. Взяв холщовое полотенце, она вытерла лицо девушки.

— Ты, — улыбнулась она. «Мы же с тобой ровесницы. Садись, — Элишева огляделась и взяла серебряный чайник. «Сейчас свежего чая заварю, и все тебе расскажу. Эти, — она кивнула на переднюю, — еще долго там стоять будут».

Малка слушала, кивая головой. Потом она взяла Элишеву за руку: «Я им припасов отложила, он не заметит. Спрячешь мешок под накидкой?»

Элишева кивнула и Малка покраснела: «Ты ведь на акушерку учишься, да? Папа мне говорил».