Чтение онлайн

— Я тоже боялась, — призналась Мэри и ахнула: «Майкл! Из чего оно?»

Серое, тонкой работы кольцо лежало на ее узкой, маленькой ладони. Металл переливался, отсвечивал теплым огнем.

— Из метеорита, — Майкл осторожно надел ей кольцо на палец. «Из камня, что прилетел оттуда, — он указал на огромное, черное небо у них над головой. «Другого такого нет на земле, — Майкл поднес к губам ее руку и поцеловал, — нежно, медленно, так, что Мэри, выдохнув, закинув ему руки на шею, попросила: «Еще!»

— Он такой один, — Майкл коснулся губами ее глаз, — один во всем мире. Как и ты, любимая.

Они все стояли на площадке, тележка медленно остывала. Кружились снежинки, падая на кудрявые, растрепанные волосы девушки, на разгоряченный металл, покрывая все вокруг белой, нежной пеленой.

Эпилог

Декабрь 1801, Иерусалим

Тусклое, зимнее солнце садилось над стенами города. Караван зашел в Яффские ворота. Элишева ловко спрыгнула с мула: «Ты мне не говорил, что здесь так холодно бывает».

— Бывает, — Моше все смотрел на жену. Элишева, незаметно прикоснувшись к его руке, тихо хихикнула: «Не разглядывай меня, Моше Судаков. Бери сумы и пошли. Нам еще надо место для ночлега найти, сходить к дяде Аарону, к твоему отцу…»

— Да как же не разглядывать, — беспомощно подумал Моше, любуясь ее белыми, чуть зардевшимися от легкого мороза щеками, большими, светло-голубыми глазами. Она стояла, оглядывая уже закрытые лотки на рынке.

Девушка была в темной, простой, шерстяной юбке, и такой же накидке. Волосы закрывал платок, в маленьком ухе покачивалась золотая сережка.

Моше вспомнил бархатный балдахин в амстердамской синагоге, тяжелый бокал с вином у себя в руках, крики: «Мазл тов!». Оказавшись за дверью комнаты, она шепнула: «Мне мама все рассказывала, сейчас уже можно целоваться. Ты умеешь? — от нее пахло солью и сырым ветром, и вся она была — гибкая, маленькая, с мягкими, ласковыми губами.

— Я тебя люблю, — вдруг сказал он, снимая со своего седла две потрепанные сумы. В них были вещи и книги. Векселя, выданные банкиром в Ливорно, они зашили в подкладку его рабочей куртки.

Элишева сидела с ногами на койке в их каюте, быстро орудуя иглой. «Мы, конечно, кое-какие деньги на этом потеряли, — она перекусила нитку белыми, крепкими зубами, — банкиры берут комиссию за учет чужих векселей. Но не везти, же золото морем, твои заработки, мое приданое…, Хоть мы и на военном корабле, но все равно — опасно».

До Александрии они доплыли на французском фрегате, а оттуда с рыбаками добрались в Яффо. Моше оглянулся, — площадь была уже пуста, — и взял ее тонкие пальцы. Элишева пожала ему руку: «Я тоже тебя люблю. Сначала к отцу твоему наведаемся?»

— Он, может, и не вернулся еще из Польши, — мрачно сказал Моше. «Дядя Аарон писал — никаких известий нет. Это, правда, год назад было…, И о маме он не упоминал, только, что с ней плохо, — юноша тяжело вздохнул.

— Ты помнишь, что мой папа говорил, — светло-голубые глаза твердо посмотрели на него. «Твоей маме надо жить в семье. Наверняка, твой отец уже приехал, и за ней ухаживает. Все будет хорошо, милый. Он нас не выгонит, он раввин, уважаемый человек, живет по Торе… — Элишева, было, хотела забрать у него одну суму, но Моше пробурчал: «Еще чего не хватало. Тебе нельзя тяжести носить».

Девушка только улыбнулась: «Они легкие, милый. И вообще, — она скосила глаза на свой еще плоский живот, — я себя отлично чувствую, ведь морская болезнь, — Элишева не выдержала и рассмеялась, — уже закончилась».

Моше вспомнил легкую качку на палубе корабля, — он стоял, рассматривая удаляющуюся гавань Ливорно: «Папа здесь служил, моряком, когда он еще евреем не был. Он в Ливорно с мамой Ханеле познакомился».

Элишева побледнела и ухватилась за его руку. Она тяжело задышала. Моше обеспокоенно велел: «Пойдем, спустимся вниз». Она заперлась в умывальной. Потом, выйдя оттуда, усмехаясь, жена устроилась у него на коленях.

— Уже лучше, — сказала Элишева, целуя его рыжие волосы. «Это не морская болезнь, у нас в семье она только у дяди Джона. Я, в общем, предполагала, что так и будет…, - он посмотрел в светло-голубые глаза. Прижав ее к себе, Моше только и спросил: «Когда?»

Девушка посчитала на пальцах: «В июне. С первой брачной ночи, — она все улыбалась. Моше тихо шепнул: «Спасибо тебе, спасибо, любовь моя».

— Сам донесу, — он решительно взял жену за руку: «Сначала к дяде Аарону, у него узнаем все новости. Это недалеко, у нас вообще, — он оглядел каменные, узкие улицы, — город маленький. На тебя, конечно, смотреть будут… — Элишева вздернула подбородок: «Мама мне говорила, как она сюда в корсете приехала. Я одета скромно, а что по моде европейской, — девушка поправила платок, — так это никем не запрещено. Пусть себе смотрят».

Они свернули направо и, спустившись по лестнице, оказались в Еврейском Квартале.

— Как тихо, — Элишева оглядела покрытые изморозью ступени. «Ханука скоро, через три дня. Надо к этому времени комнату снять. Папа мне дал записку к врачу, турку. Схожу к нему, пусть мне какую-нибудь акушерку найдут, из местных, в наставницы. Ханука, — она ласково улыбнулась, — будем с Моше свечи зажигать…, Потом шабат, сразу. Первый мой шабат в Иерусалиме. И дитя наше здесь родится, на земле Израиля, на нашей земле».

Она внезапно остановилась, налетев на мужа. Моше поднял голову, рассматривая напечатанный лист бумаги, что был приклеен к стене.

— Что такое? — обеспокоенно спросила Элишева.

Моше пробормотал себе что-то под нос. «Мерзавец, какой мерзавец, — услышала девушка и вгляделась в черные, резкие буквы:

— Да будет всем известно, что Аарон Горовиц позволяет своим детям вести себя нескромно, не так, как подобает дочерям еврейского народа, и поддерживает сношения со своей дочерью, ставшей вероотступницей.

Мы объявляем все написанные им свитки Торы и мезузы не кошерными, и запрещаем впредь пользоваться его услугами. Тот же, кто преступит этот запрет, будет подобен идолопоклоннику и апикойросу.

Мы объявляем, что Аарон Горовиц отлучен от общины до тех пор, пока он не раскается в своих грехах и не вернется, вместе со своей семьей, на путь соблюдения заповедей.

— Как видишь, — горько сказал Моше, — папа вернулся из Польши. Пошли, — он кивнул, — дядя Аарон за тем углом живет.

— Подожди, — Элишева потрясенно рассматривала объявление, — это они о Рахели…, Но ведь она и Пьетро любят друг друга, разве можно быть такими жестокими…, Моше, — она вскинула на него большие глаза. Юноша вдруг подумал: «Господи, куда я ее привез? Девочка моя, ей всего шестнадцать, она дитя ждет, она здесь ничего не знает…»