Чтение онлайн

Ева покраснела: «Надо будет перед отъездом в кружевную лавку сходить. Даже на земле ван Димена хоть одна такая рубашка, а все равно пригодится». Деньги ей дала мать, еще в Амстердаме. Они с Дианой уезжали в Ливорно. Рэйчел, отозвав старшую дочь в сторону, улыбнувшись, велела: «Ты в Брюсселе, купи себе что-нибудь, милая».

Ева взглянула в голубые, ласковые глаза. Обняв мать, она лукаво ответила: «И ты привези что-нибудь из Святой Земли, для мистера ван Милдера».

— У меня, — со значением ответила мать, — уже список готов, дорогая моя. Она привлекла дочь к себе: «Вы там осторожней, и возвращайтесь. Внуков мне привезите, а дедушке Аарону — правнуков».

Мишель стоял рядом с осликами, гладя самого маленького, смирного, по мягкой шерстке между ушами. «Я в Венесуэле на них катался, — гордо сказал мальчик. «И на мулах, и на лошадях. Сейчас тележка приедет, дядя Жан, — он взглянул на песчаный круг, где ходили ослики. Джон, взяв племянника за руку, серьезно проговорил: «Сделаешь три рейса, не меньше».

Петя оглянулся — родители свернули в боковую аллею. Он тихо, углом рта, заметил Джоанне: «Все, что ты мне дала, я уже в сундуки сложил. На таможне на это внимания не обратят — записи и записи. И книги тоже все разрешенные».

Он почувствовал, как нежные пальцы Юджинии касаются его ладони. Жена держала букет осенних листьев, что собрал Мишель. Юджиния покрутила его в руках: «Я все переведу, что надо. Ты занят, в училище, в лаборатории, а у Джоанны почерк разборчивый».

— Это проекты, — женщина поправила суконную шляпу. Она была в темной, короткой юбке по щиколотку, в такой же накидке, из кармана виднелась стальная цепочка хронометра. Юджиния посмотрела вниз: «Все равно. Хоть одежда у Джоанны и простая, а видно, из отличных тканей. И крой отменный. А что она драгоценностей не носит, так с ее красотой, и не надо. Тем более, рядом с таким алмазом на руке, ничего другого и не наденешь».

Он играл на тонком пальце — синего, глубокого, цвета, цвета летнего неба, обрамленный в строгую, золотую оправу.

— Мы их обсуждали, — продолжила Джоанна, — с генералом Боливаром. Там конституция, закон о всеобщем образовании, о праве голоса для всех сословий и для женщин…

Юджиния изумленно остановилась. Джоанна, почти резко, сказала: «Так и будет, поверьте мне. Мы до этого доживем. Теперь у вас хотя бы появится основа…»

— У нас уже есть, — признался Петя, — на совещании в январе этого года все единодушно выступили за установление республики, но мирным путем, без вооруженного восстания. Мы решили разделиться на два общества, Северное и Южное, и работать над текстом конституции, который подадим государю императору. Так безопасней, — после долгого молчания добавил мужчина.

— Не все, и не единодушно, — буркнула Юджиния. «Никита Муравьев, — ты, Джоанна, его знаешь…»

Та кивнула.

— Он теперь, — усмехнулась женщина, — придерживается более умеренных взглядов. Но такие люди, как майор Пестель — они считают, что без армии мы обречены на провал. Войска возглавят недовольство в столице, и его величество вынужден будет отречься. Под угрозой штыков, так сказать.

Петя вспомнил зимний вечер, алый закат над покрытой льдом Невой, и, в дыме сигары — невысокую, ладную фигуру Пестеля. «Он похож на Бонапарта, и, правда, — понял Петя, — и глаза такие же, синие. Только лысеет уже, а ведь ему и тридцати нет».

— Петр Федорович, — поморщился майор, выпив чаю, — вы, конечно, хороший оратор, я вас заслушался. Однако все эти разговоры о мирном переходе власти к всенародно избранным депутатам, так и останутся разговорами. Император выведет на улицы полки, и раздавит ваших просителей, не успеете вы опомниться.

— Так что же делать, Павел Иванович? — спросила Юджиния. У нее на коленях лежал протокол собрания «Союза благоденствия». Как жена ни просила, Петя не смог ее туда взять. «Ты пойми, — развел он руками, — там не будет ни одной женщины, я не смогу объяснить…»

— И здесь косность, — ядовито сказала Юджиния. «Вы мне поручаете переписывать протоколы, а я даже права голоса не имею». Она наклонилась и обняла мужа: «Скоро все это изменится, я уверена».

Пестель затянулся сигарой и спокойно ответил: «А надо, дорогая Евгения Петровна, расстрелять из пушек Зимний Дворец, взять штурмом Петропавловскую крепость и арестовать императорскую семью. Без полумер. Робеспьер проиграл потому, что был слишком нерешителен, революция такого не прощает».

Уже потом, в спальне, Петя, целуя жену, смешливо заметил: «Очень хотелось познакомить Павла Ивановича с папой и мамой. Они бы ему рассказали, что такое был Робеспьер».

Юджиния приложила палец к его губам: «Ни в коем случае. Они пожилые люди, не надо их волновать, милый».

Сейчас она оглянулась на герцога и Мадлен, что сидели, держась за руки: «Джоанна, наверняка, тоже не все родителям рассказывает».

Они уже подходили к кругу для катания, когда Джоанна, небрежно, сказал: «Я на стороне тех, кто выступает за вооруженное восстание, разумеется. Иначе общественный строй не изменить. Я к вам приеду, конечно же, — женщина улыбнулась, — хочу познакомиться с теми, кто, в будущем, станет знаменем свободы для всей Европы… — она не закончила и внезапно остановилась. Мимо них прошел высокий, мощный парень, лет восемнадцати, в куртке ремесленника и берете — старом, в пятнах.

Джоанна проводила глазами его темноволосую голову и спокойно предложила: «Пойдемте, посмотрим, как Мишель катается, а потом выпьем кофе, все вместе».

Экипажи стояли у подъезда дома Джоанны. Федор, подняв внука, поцеловал его в щеку: «В следующем году в Лондон поедешь, а потом и к нам, в Санкт-Петербург!». Мальчик прижался белокурой головой к его плечу. Тео шепнула Мадлен на ухо: «Как он на Мишеля похож, одно лицо. Господи, только бы он счастливым ребенком рос!»

— Джоанна его любит, — ответила Мадлен, — мать она хорошая. Да, в общем, — герцогиня улыбнулась, — и отец — тоже.

Тео погладила внука по коротко стриженым волосам, и пообещала: «Когда приедешь, дядя Пьер тебя на лодке покатает, по Неве. И в лабораторию с ним сходите, посмотришь, как электричество работает».

Лазоревые глаза мальчика загорелись любопытством: «Мама говорила, за электричеством будущее. Я вас люблю, бабушки, — он обнял обеих женщин, — и дедушек тоже».

— Я сиротой росла, — вздохнула про себя Тео, — мать продали, я ее и не помню почти, а отец…, - она отчего-то перекрестилась. Наклонившись, поцеловав Джоанну в щеку, женщина велела: «Пишите нам. И ждем вас в России».

Герцог, устраивая жену в экипаже, заставил себя нарочито спокойно заметить: «В следующем году встретимся, милая. Сядешь в Плимуте на корабль военный, и быстро до нас доберешься».

Мадлен посмотрела на него — большими, серыми глазами, в сеточке морщин. Джон вспомнил холодное бретонское лето, и свой шепот: «Прощай, Джиневра».

— Четверть века в этом году, — он сжал зубы. «Четверть века, как она со мной. Я благодарен, должен быть стократ, за все это время. Как же я ее люблю».

Мышьяк лежал в его вещах, в запертой, плоской шкатулке. Еще в Лондоне, спустившись в подвальный этаж дома у собора Святого Павла, наблюдая за тем, как невидный человечек взвешивает белые крупинки, Джон поднял голову: «Хорошо, что мы все переделали. Три яруса теперь под землей, камеры устроили, на всякий случай, и ход к Темзе, к нашей пристани. Что там Майкл рассказывал — можно локомотивы с вагонами и здесь пустить. Впрочем, они еще на поверхности железную дорогу не проложили, лет через пять только закончат. И документы все перевезли в особое хранилище, тоже предусмотрительно».