Чтение онлайн

— Завтра тоже все будет, — уверил ее Давид. Просматривая письма, он хмыкнул: «Конечно, твоя мама права, как только, — мужчина вздохнул, — его величество умрет, поедем в Америку. Шмуэлю через три года бар-мицву надо устроить, здесь этого не сделаешь. А я там смогу хирургом в армию пойти, пишут же, что они во Флориде воевать будут. Заодно и в тамошних болезнях разберусь».

Дебора поцеловала смуглое плечо: «И я маму увижу, Мораг, детей ее…, А потом в Амстердам обратно отправимся?»

— Да, — кивнул Давид, привлекая ее к себе. Дебора вытянулась рядом с ним и помолчала: «Сколько ему еще осталось, Давид?»

— У него опухоль в желудке, такая, как…, - мужчина оборвал себя: «Не знаю. Мне кажется, недолго. Ты видела, он уже мало что может, есть, без боли. И каломель не помогает. Впрочем, я всегда считал, что она устарела, как лекарство. Хотя больше мне ему нечего дать, от опиума он стал отказываться».

Дебора повернулась и поцеловала мужа: «Я знаю, тебе тяжело сейчас. Ты все-таки столько лет рядом с ним. Стой, — она перегнулась и пошарила по ковру, — еще одно письмо, из пачки выпало. Мама пишет, — женщина взглянула на конверт, — тебе лично в руки.

Давид быстро прочитал аккуратные строки. Скомкав бумагу, положив ее в оловянную пепельницу, он чиркнул кресалом. Давид посмотрел на открытую шкатулку, что стояла на столе — золотая рысь на кинжале гордо поднимала голову, тускло блестели в полутьме изумруды.

— Ерунда, — сказал он жене, не поворачиваясь, глядя на то, как горит письмо. «Она просто забыла написать это в первом письме. Спрашивала, не прислать ли нам новых книг медицинских, раз она зиму в Лондоне проведет».

Он взглянул на серые хлопья пепла. Вернувшись на кровать, обнимая жену, Давид ласково шепнул: «Дверь хорошо закрыта?»

— На засов и на ключ, — он провел рукой по ее нежной, белой груди, окунул лицо в каштановые, пахнущие солью волосы и заставил себя не думать о том, что написала теща — четким, ровным почерком: «Твой дядя, скорее всего, везет на Святую Елену мышьяк. Уж не знаю, для себя, или для Наполеона, но я считаю своим врачебным долгом тебя об этом предупредить».

— И правильно, — сказал себе Давид, слыша сдавленный стон жены. Он и сам, шептал ей что-то ласковое, неразборчивое, а потом, удерживая ее в своих руках, приказал себе: «Что хочешь, то и сделай, а забери у него яд, доктор Кардозо».

На старом, рассохшемся паркете лежал вытертый персидский ковер. Пахло пылью, затхлостью, комната была холодной. Наполеон, поморщившись, потянувшись, помешал кочергой угли в камине. На коленях стояла шкатулка с письмами. Сыну не разрешали ему писать — он знал, что мальчик живет в Вене, при дворе своего деда. Наполеон закрыл глаза и вспомнил толстенького, светловолосого ребенка, что, сидя у него на руках, серьезно сказал: «Ты приезжай, папа. Я буду скучать».

— Четыре года ему было, — Наполеон оглянулся на закрытую дверь, и стал перебирать письма — сухими, смуглыми пальцами. «Аннет шесть исполнилось, когда мы в последний раз с ней виделись. Сейчас ей пятнадцать, взрослая девочка уже».

Он не знал, как Анна это делает, но прошлым годом он стал видеть ее во снах. Она ложилась рядом, устраивая черноволосую голову у него на плече. Гладя его по щеке, женщина начинала рассказывать, как они живут на мельнице, как учится дочка, как у них теперь есть собака — добрая, большая, и как они все вместе будут гулять по лесу, когда он приедет.

Наполеон знал, что этого никогда не случится, но все равно, целуя ее прохладные, ласковые губы — был благодарен. Дочь тоже приходила к нему, обычно вечером, как сейчас, когда он сидел один у камина. Она играла с ним в шахматы. Подперев изящную голову рукой, девочка смеялась: «Папа, ты все время у меня выигрываешь». Наполеон смотрел в дымно-серые, большие глаза, а изредка, протягивая руку, чтобы коснуться ее, ощущал под пальцами пустоту.

Сейчас он взглянул на тлеющие угли и, тихо, попросил: «Анна…, Если ты меня слышишь, приди, пожалуйста. Сегодня ночью. И Аннет пусть придет. Мне кажется, — он помолчал, — пора».

Он стал бросать в камин письма. Наполеон смотрел на то, как горит бумага, как исчезают строки, написанные ее рукой, и, неизвестно у кого, попросил: «Пусть будут счастливы, пожалуйста. Я знаю, что они другие. Пусть хоть немного, но будут счастливы. И сын мой, — Наполеон взял последнее письмо, — тоже».

Он взглянул на камин, и услышал скрип двери.

— Месье Жан, — Наполеон коротко улыбнулся. «Вы мне сами чай приносите, вам это не по чину». Джон устроил поднос рядом с шахматной доской. Герцог, закашлявшись, опустился в кресло. «По чину, не по чину, — он взял серебряный чайник, — а мне захотелось».

— Не сейчас, — Джон подвинул Наполеону чашку. «Я не могу…, не готов еще. Хотя было бы удобно, конечно. Что там Давид говорит — у него опухоль в желудке. Никто ничего не заподозрит».

— Я только сейчас понял, — усмехнулся Наполеон, отпив китайского чая, — мы с вами ровесники, месье Жан. Вы меня всего на год старше. Хотя, когда вы с индейцами по Америке кочевали, я еще в училище сидел. У вас очень хороший сын, и невестка замечательная. И внуков двое, я вам завидую.

— Своих внуков уже не увижу, — горько подумал Наполеон и вздрогнул — пламя в камине, на мгновение, поднялось вверх. Он услышал нежный голос Анны: «Смотри».

Она была похожа, — понял Наполеон, — на ту миссис Марту, что он видел на Эльбе. Зеленоглазая девочка, с бронзовыми косами, сидела на краю пустого кресла, тонкие губы цвета спелой черешни улыбнулись. Она исчезла, и Анна, пропадая вслед за ней, шепнула: «Я рада, что она родится, милый. Но это будет еще не скоро».

— Не нравится чай, месье Бонапарт? — озабоченно спросил его Джон.

— Нет, нет, — император вздохнул, — очень нравится. Он действительно снимает боли, так что приносите мне еще.

— Конечно, — спокойно ответил Джон. Расставляя фигуры на доске, он велел себе: «Завтра, или послезавтра. Напиши письма Мадлен, девочкам, Маленькому Джону, и напои его чаем. И себя тоже».

В середине партии Наполеон, внезапно, сказал: «То вещество, при Ватерлоо…, Не то, чтобы я, в своем положении мог давать советы британской империи, — он смешливо почесал гладко выбритый подбородок, — но, месье Жан, так и вправду не воюют. Это…, - Наполеон пощелкал пальцами, — варварство, вот и все. Я видел, как умирал ваш родственник, хоть вы этого и не помните…»

— Помню, — прервал его Джон, двигая фигуру. «Я все помню, месье Бонапарт». Бледно-голубые, обрамленные глубокими морщинами глаза, похолодели. Герцог помолчал: «Идет новое время, месье Бонапарт. Вы знаете, что мины теперь можно взрывать удаленно, скоро мы начнем передавать сведения, пользуясь электричеством, и вообще, — Джон повел худой рукой, — не за горами паровой флот и самодвижущиеся боевые тележки. Так что газы — за ними будущее, поверьте мне».

— Каждый раз, когда я слышу ваш кашель, — ядовито отозвался Наполеон, — я сразу же вам верю, месье Жан.