Чтение онлайн

Рахели стояла над кастрюлей, опустив голову, шмыгая носом. Ханеле, забрав у нее ложку, сварливо сказала: «Солить теперь не надо, думаю».

На кухне дома Горовицей было тихо. Рахели поняла: «Папа работает, а Малка с Батшевой занимается. Никто не услышит».

– Ханеле, - ее голос задрожал, - как же это..., Он теперь уедет, я не могу, не могу так! И надо будет замуж выходить..., - Рахели опустилась на табурет и сплела длинные, белые пальцы.

– Замуж, - мрачно подумала она. «За кого-то из ешивы. Сейчас подождут, пока траур, а через месяц уже и сватать начнут. Еще в прошлом году приходили, но мама с папой сказали, что можно и не торопиться. А сейчас мне семнадцать..., - она тяжело вздохнула. «Разве что только отложить согласятся, у меня папа на руках, сестры...»

– Надо, - согласилась Ханеле, пробуя суп. «Ибо сказано: «Нехорошо человеку жить одному, - серый глаз подмигнул, алые губы улыбнулись. Рахели, взяв ее за руку, шепнула: «Ханеле…, Милая, скажи, что, что будет?»

Ханеле положила перед ней курицу и всунула девушке в руки нож. «Жаркое будет, - смешливо отозвалась она. «Сейчас они с твоим отцом придут, сядете за стол, и поедите. А потом, - девушка вытерла руки о холщовый передник и погладила Рахели по голове, - потом Господь рассудит - что случится».

– Он не придет, - Рахели стала потрошить курицу. Слезы капали на деревянную доску. «После такого..., Я ему сказала, что он может вернуться к нам, еврей - всегда еврей, а он..., он ответил, что, - Рахели понизила голос, - тот, из Назарета...»

– Иисус, - спокойно поправила ее Ханеле. «Не шепчи ты так. Мудрецы его всегда обсуждали, ничего запретного в этом нет».

– Что он ему дороже, - угрюмо завершила Рахели. «Раз он не хочет…, не хочет от него отказаться...»

– Ты тоже не хочешь, - Ханеле открыла железную дверцу вделанной в стену печи, и вся кухня наполнилась запахом свежего хлеба. «И не говорил он, что Иисус ему дороже, а говорил, что не может его покинуть. Все же разные вещи, согласись, - она усмехнулась.

Рахели швырнула куски курицы на сковородку. Плеснув туда масла, девушка горько отозвалась: «Я его люблю, Ханеле. Я на него смотрю, и хочу быть с ним, - она зарделась, - ухаживать за ним, заботиться, помогать. Он хороший, такой хороший..., Но ничего, ничего не получится..., Хоть он меня тоже - любит».

Ханеле, взяв деревянную лопаточку, перевернула курицу: «Как царь Соломон сказал? «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее». Жди, Господь все устроит, Он не хочет, чтобы люди страдали, поверь мне».

– А папа?
– подумала Рахели. «Если я...- она даже не могла заставить себя произнести это слово, - если я..., Папа мне этого никогда не простит. Ему придется сидеть шиву, он потеряет работу, девочек никто не захочет брать замуж. Я все разрушу, все..., Но разве Господь такое может допустить, Он, же милосерден».

– Чем так вкусно пахнет?
– раздался с порога звонкий голосок Батшевы. Она всунула белокурую голову на кухню, и, облизнулась: «Малка стирает, а я...»

– Ты тоже должна стирать, - вздохнула Рахели. «Сейчас папа и, и..., господин Корвино с кладбища вернутся, обедать сядем».

– Печенья, - потребовала Батшева: «Я лучше на стол накрою, можно?»

Ханеле порылась в холщовом мешочке и протянула девочке печенье: «Можно». Когда дверь закрылась, она обняла Рахели. Та испуганно спросила: «Что это у тебя на груди? Теплое?»

Амулет уже несколько дней был таким. Это был не обжигающий жар, как зимой, в Цфате. Это было ровное, спокойное тепло, вселявшее надежду и уверенность. «Он уже близко, - поняла Ханеле. «Я не вижу, все тускло, но я знаю - он уже близко. Скоро мы с ним встретимся, и тогда..., - дальше все было мутным, и она опять слышала крик ребенка и плеск воды.

– Все будет хорошо, - она поцеловала висок девушки.

– Нельзя говорить дурные вещи, - напомнила себе Ханеле. Помотав головой, она отогнала видения.

На кладбище было безлюдно. Пьетро, поднявшись с колен, в последний раз шепнув: «Мамочка..., - сказал: «Спасибо вам, рав Горовиц».

– Уже не мальчик, - понял Аарон, глядя на грустное лицо юноши. «Глаза у него другие стали. Безысходные. Как у меня, наверное. Плакал, бедный, видно же».

– Ты не волнуйся, - Аарон коснулся его руки, - мы за могилой твоей мамы ухаживаем. У нас это мицва, заповедь, а, как я умру - кто-то из зятьев моих будет это делать.

– Кто-то из зятьев, - горько повторил Пьетро. «Нет, я не могу ее больше видеть, не могу..., Ей же тяжело будет, моей любимой, не мучь ее, не надо. Откажись, не иди к ним...»

– Пойдем, мой хороший, - ласково позвал его Аарон. «Там девочки обед приготовили. Хоть домашнего поешь, а то в Вифлееме тебя так не накормят, на постоялом дворе. Ты один едешь?»

– Отец Бьюкенен уже там, - кивнул Пьетро. «Мне, - он замялся…, Моше поможет туда добраться, у него много турок знакомых. Рав Горовиц, - юноша взглянул на него, - вы знаете, что Моше...»

– Да все знают, - устало пожал плечами Аарон, вымыв руки у ограды кладбища. «Неправы его родители, дорогой мой. Жениться по любви надо, а не по расчету. Я, когда жену свою покойную встретил, у нее за душой ничего не было. В чужом платье под хупой стояла. И у меня тоже, - он вдруг улыбнулся, - голова и руки, вот и все. Это неважно, милый мой, - он погладил седоватую бороду, - деньги, почет…, - рав Горовиц осекся и посмотрел на дорогу, что шла к кладбищу.

Теплый ветер завивал на ней пыль, человек в капоте стоял, засунув руки в карманы, глядя на них.

– Вот и рав Судаков, - хмыкнул Аарон, - не придется тебе в ешиву идти. Но ты ведь письма Ханеле передал, ты говорил.

– У меня еще одно есть, - Пьетро полез в карман сюртука. «Дядя Теодор просил ему лично в руки отдать, оно на русском. Я сейчас».

Он спустился вниз и вежливо поклонился: «Здравствуйте, рав Судаков. Я Пьетро Корвино, племянник миссис Изабеллы. Мы с вами в Венеции встречались, я тогда еще ребенком был. У меня для вас письмо, от брата вашего, старшего. У него сын родился, три года назад. Они с его женой, миссис Тео, в Россию вернулись».

Степан молчал, разглядывая лицо юноши.

– Он на Моше похож, - подумал рав Судаков, - но я это еще в Венеции видел. А если это мой сын? Никто не узнает, но все равно - нельзя, чтобы он здесь отирался. Зачем Горовиц стал его привечать, он же гой, этот Пьетро. А у Горовица дочери...

– Спасибо, - сказал он. Даже не глядя на конверт, Степан засунул его в карман капоты.

– Рав Судаков, - Пьетро помялся, - а вы ведь мою маму знали, Еву Горовиц? Какая она была?

Степан вспомнил холодный ливень, хлеставший во дворе, резкий, стойкий запах мускуса и ее стон: «Еще, еще, пожалуйста! Так хорошо...».