Чтение онлайн

Пьетро хмыкнул, глядя на письмо: «Отец Бьюкенен - это потом. Надо сначала почту по адресам разнести, у меня целая связка. Моше увидеть, он три года уже ничего не писал. Хотя как напишешь, - Пьетро пожал плечами, - целая история с этой войной на континенте. От Кардозо мы и то - окольными путями весточки получаем».

Он углубился в узкие улицы еврейского квартала. Сверившись с записной книжкой, юноша остановился перед скромной, деревянной дверью. Старик, что открыл ее, недоуменно посмотрел на Пьетро. Тот вежливо сказал на иврите: «Я бы хотел видеть рава Судакова, господин».

Темные глаза заблестели смехом. Старик махнул рукой: «Рав Судаков здесь больше не живет, к ешиве давно переехал. Пойдете к Стене, там увидите. Один из самых богатых домов в Иерусалиме».

Пьетро поклонился захлопнувшейся двери: «Заодно к Стене схожу, интересно же». Он спустился по широким ступеням и увидел маленькую площадь. Было тихо, из открытых окон каменного здания доносился размеренный гул голосов. Рядом, за стеной, возвышался крепкий особняк, трехэтажный, под новой крышей. Пьетро постучал медным молотком в калитку. Ему открыла красивая, заметно, беременная женщина, в просторном, темном платье, и плотно намотанном на голову платке.

– Я бы хотел видеть рава Судакова, - повторил Пьетро. «Меня зовут…»

– Он в ешиве, - недружелюбно прервала его Лея. «Какой-то гой, - подумала она, - наверняка из родственников Авраама. Он им не пишет. Зачем этот сюда явился? В дом его не пущу, и смотреть на него нельзя. Ребенок должен видеть только чистые, кошерные вещи, а не скверну».

– А Моше?
– еще успел спросить Пьетро. Женщина, отрезав: «Моше тут больше не живет», - закрыла калитку.

– Он возвел очи свои и взглянул, и вот, три мужа стоят против него. Увидев, он побежал навстречу им от входа в шатер и поклонился до земли, и сказал: «Владыка! если я обрел благоволение пред очами Твоими, не пройди мимо раба Твоего; и принесут немного воды, и омоют ноги ваши; и отдохните под сим деревом», - смешливо пробормотал юноша. Пьетро взглянул на ешиву: «Ладно, это потом. Надеюсь, Горовицы меня не выгонят».

Он зашагал дальше. Оказавшись на пустой, совсем маленькой улочке, оглянувшись, юноша почесал в голове: «Кажется, это здесь. Только странно, дверь открыта».

Пьетро заглянул внутрь - в сумраке были слышны чьи-то приглушенные голоса. Пахло свежим деревом, какими-то цветами. Он, покашляв, позвал: «Господин Горовиц!»

– Проходите, - раздался женский голос. Она появилась из полутьмы - маленькая, ладная, в темном, строгом платье. Светлые косы падали на плечи. Огромные, голубые, заплаканные глаза взглянули на него. Девушка недоуменно спросила: «Кто вы?».

– У них горе, - понял Пьетро. «Господи, неужели умер кто-то? Какая красавица, я и не видел никогда таких девушек».

– Пьетро Корвино, - пересохшими губами сказал он. «Я ваш кузен, из Лондона. Мне нужен господин Аарон Горовиц. Извините, если я не вовремя…»

Рахели вскинула голову - у него было доброе, мягкое, красивое лицо, серо-зеленые глаза ласково смотрели на нее. Она всхлипнула: «Я Рахели, его старшая дочь, господин Корвино. Папа спит. Он устал и плохо себя чувствует. Мы только что похоронили маму, - Пьетро с ужасом увидел, как по ее белой щеке ползет слезинка.

– Госпожа Горовиц, - он напомнил себе: «Нельзя ее касаться, нельзя. Господи, я бы так ее хотел обнять, утешить…».

– Госпожа Горовиц, мне очень, очень жаль, - Пьетро поклонился. «Простите, пожалуйста. И, конечно, я все сделаю…»

Вторая девушка, - лет тринадцати, темноволосая, перевесилась через перила:

– Я Батшеву переодела, теперь она гулять хочет. Ханеле ушла, ей еще к бедным надо, а госпожа Сегал только к ужину появится, для мужчин готовить. Она кого угодно своим нытьем изведет, Рахели.

Старшая сестра неловко улыбнулась: «Это наша младшая, Батшева. Вы простите, ей восемь лет, она на улицу хочет, а нам нельзя...»

– Я знаю, - Пьетро вздохнул.

– Вам можно выходить из дома, только когда шива закончится. Вот, - он порылся в своей суме и достал пакет. Пьетро положил его на сундук, что стоял в передней: «Это письма вам, из Лондона, из Америки…Я могу погулять с Батшевой, госпожа Горовиц, - он покраснел. «Если вы мне доверяете…»

– Я хочу, - раздался звонкий голос сверху. Белокурая девочка спустилась по лестнице и протянула Пьетро ладошку: «Хочу с ним».

Рахели слабо улыбнулась: «Если вас это не обременит, господин Корвино…»

– Меня ничто не может обременить, - просто ответил Пьетро, - знайте, что мое время принадлежит вам.

Он присел и оправил холщовый передник Батшевы: «Ты знаешь, как пройти к Стене?»

Девочка выразительно закатила темные, большие глаза и потянула его на улицу: «Кто же не знает? Сейчас я все покажу».

Они уже заворачивали за угол, как Батшева вздохнула: «У нас теперь нет мамочки Дины. А у тебя, - она посмотрела на Пьетро, - есть мама?»

– Нет, - ответил он. «И я ее не помню. И отца у меня нет, милая».

– Бедный, - сочувственно сказала Батшева, сжав его руку. Она оживилась: «Пойдем».

Пьетро оглянулся , но дверь дома Горовицей уже захлопнулась. Все время, пока он шел к Стене, он видел перед собой ее глаза - огромные, лазоревые, полные слез. «Господи, - попросил он, - сделай так, чтобы ей было легче. Пожалуйста, прошу тебя. Хотя бы немного».

Он прошептал, неслышно, одним дыханием: «И служил Иаков за Рахиль семь лет, и они показались ему, как несколько дней, потому что он любил ее».

– Как несколько дней, - напомнил себе Пьетро. Встряхнув рыжей головой, юноша понял, что улыбается.

Большие часы красного дерева медленно тикали на стене. Лея внесла фарфоровую супницу и робко присела напротив мужа: «Авраам...Ханеле уже двадцать три года...»

Он молчал, просматривая какие-то документы, делая в них пометки. Лея налила суп и нарезала свежую, еще горячую халу: «Может быть, ее выдать замуж в Польшу..., Там ведь не знают...»

– Не знают, - он отодвинул бумаги, и, принялся за еду: «Не знают. Нет, знают, вот, - он похлопал большой рукой по столу, - оказывается, Виленский Гаон в прошлом году, перед своей смертью, собрал свою переписку с моей дочерью. Я только сейчас получил этот пакет».

– Да как она смела!
– ахнула Лея. «Она, женщина, писала незнакомому мужчине..., Авраам, это ты виноват, сказано же: «Кто учит свою дочь Торе, тот учит ее разврату!». Зачем ты ей позволял…, - он посмотрела в холодные, серые глаза мужа и осеклась.

– Эти письма я сожгу, - ответил Степан. Он вздохнул про себя: «Нельзя ее выдавать замуж. Она начнет рожать, ухаживать за детьми..., О книгах придется забыть. Мне всего сорок шесть, будет странно, если я прекращу писать. Ладно, Ханеле и не хочет замуж, кажется. Вот и хорошо».