Чтение онлайн

– Когда приходил монах Сайгё, он любил потолковать о поэзии, - вспомнила Эми: «Он говорил, бывало: «Когда пишешь о цветах, ведь не думаешь, что это на самом деле цветы. Когда говоришь о луне, ведь не думаешь что это на самом деле луна. Вот и мы, следуя внутреннему зову, сочиняем стихи, - она куснула перо и быстро написала:

– Трепещут крылья

Ласточки на рассвете,

Колокол храма

Холодной росой блестит,

Будто пролились слезы.

Эми вздохнула:

– Над этим надо еще работать, конечно.

Она поспешила в храм. Девушка опустилась на колени. Перебирая простые, деревянные четки, она зашептала мантры. Все вокруг было знакомым. Эми приехала сюда, в узкую долину между горами, двенадцатилетней девочкой, послушницей. В семнадцать она приняла обеты, ей побрили голову, и с тех пор Эми не покидала стен монастыря. Она шевелила губами, слушая размеренное пение: «После завтрака пойду заниматься огородом, потом молитва, медитация, потом убираем в храме и спальнях. Перед обедом придет Наримуне, попрощаться. Он в Сендай уезжает. Надо папе передать с ним письмо, обязательно».

Отец и младший брат часто навещали ее. Наримуне, два года назад, переехал сюда, в деревню, учиться у Сатору-сан. Брат весело сказал: «Теперь мы будем совсем рядом, сестричка».

Эми погладила его по голове и вспомнила пухлого, трехлетнего мальчика. Ребенок забрался к ней на колени, когда она уезжала из замка: «Я буду скучать, сестричка».

– Бедный мой, - вздохнула Эми, глядя на юношеское лицо Наримуне, - он маму и не помнит. Папа ему рассказывал, конечно, и я тоже, но ведь это совсем другое…

Второй ее брат, Мунемото, не появлялся в Сендае. Ему было шесть, когда Эми отправилась в монастырь. В тринадцать он переехал в Киото, пажом ко двору его императорского величества.

– Двадцать сейчас Мунемото, - вспомнила Эми, - он, наверное, помолвлен. Впрочем, папа говорил, Мунемото ему не пишет. По слухам, император его очень привечает, назначил наставником наследного принца в боевых искусствах, - она, едва заметно, помотала головой: «Не отвлекайся от молитвы».

Прошлая настоятельница, при которой Эми постриглась, неодобрительно говорила: «Тебе надо быть более внимательной, не думать о посторонних вещах».

– Как же не думать?
– иногда спрашивала себя девушка. Она застывала, любуясь бедными, осенними цветами, первым снегом на черепичной крыше храма, полетом птицы, или просто солнцем, что заходило за вершины гор, на западе. Эми все равно думала, а потом, ночами, лежала на своей циновке, складывая стихи.

После завтрака , деревянной чашки вареного риса и нескольких кружочков моркови, она переоделась в рабочую, холщовую рясу. Эми окинула взглядом огород. Он помещался на задах монастыря. Рис им приносили крестьяне, как пожертвование, а вот овощи монахини выращивали сами.

У Эми были грядки с морковью, редькой, турнепсом, баклажанами, огурцами и луком. Она засучила рукава рясы, обнажив белые, изящные руки и проследила глазами за ласточкой. Птица все вилась над крышами монастыря. Эми, ласково подумала: «Должно быть, гнездо у нее там, о птенцах беспокоится».

Она опустилась на колени и стала пропалывать грядки. Солнце поднялось, было жарко. Закончив, Эми принесла от колодца десяток ведер с водой. Девушка не удержалась, и плеснула себе на босые, нежные ноги. Она блаженно зажмурилась, переступая в луже: «Хорошо-то как!»

Перед обедом она переписывала, в библиотеке, «Ицумадэгуса», «Дикий плющ», автобиографию их наставника, покойного главы секты риндзай, Экаку Хакуина. Настоятельница позвала ее: «Наримуне-сан ждет в приемной».

Дальше посетителей, даже родственников, не пускали. Они сидели с братом на ступенях, что выходили в маленький садик. Эми отдала брату письмо для отца и деревянные кадушки. Она сама делала цукэмоно, квашеные овощи. Девушка, наставительно, сказала:

– Для папы его любимые баклажаны, с листьями сисо, а для вас редька, морковь и огурцы. Здесь три дня пути до Сендая, и ни одного постоялого двора, глушь, - она потрепала Наримуне по черным, заплетенным в косичку волосам, - хоть поедите, как следует. Рис вы взяли?

– Минори-сан будет варить, - кивнул брат. Он был в простом, воинском кимоно, без оружия. С ним нельзя было заходить в монастырь.

Наримуне подпер кулаком смуглый, гладкий подбородок: «Они уезжают. Сатору-сан и Минори-сан. Домой, в Европу. Жаль, как я теперь учиться буду?
– юноша вздохнул, и сестра привлекла его к себе.

– Ты говорил, - шепнула ему Эми, - что уже многое умеешь. Найдешь другого европейского наставника, будешь дальше заниматься.

– Это если страну откроют, - Наримуне помолчал и взял ее за руку. Ладонь сестры была узкой, с длинными, прохладными пальцами.

– Сама знаешь, его величество против иностранцев. И наш брат тоже, наверняка, - кисло прибавил юноша, - Мунемото считает, что, кроме бусидо, самураю ничего знать не надо. А я бы хотел, - Наримуне вскинул голову, - хоть одним глазом посмотреть на университеты, о которых Сатору-сан рассказывал. В Европе даже женщинам можно учиться. Минори-сан хочет быть лекарем.

Каждый раз, когда брат приходил навещать ее, он говорил Эми о железных дорогах и паровых кораблях. Девушка ахала, раскрыв рот, и как-то раз улыбнулась: «Ты думаешь, в Японии тоже все это появится?»

– Обязательно, - уверенно ответил Наримуне, - при нашей с тобой жизни, сестричка. Ты сможешь поехать в паломничество, в Киото, по железной дороге, обещаю.

Эми никогда не видела европейцев. Даже Минори-сан не пускали в монастырь, она не была родственницей. Брат сказал ей, что Сатору-сан и она собираются пожениться. Провожая Наримуне, Эми попросила: «Передай им привет и пожелания счастья. И жду тебя, вместе с папой, - она, на мгновение, прижалась щекой к его смуглой щеке.

Привратница наложила тяжелый засов на дверь приемной. Эми успела услышать лошадиное ржание.

– Наримуне говорил, они в повозке едут, - вспомнила девушка, - он и Сатору-сан будут править, по очереди. Интересно, как это, железная дорога?

Забил колокол, монахинь звали к обеду. Девушка, сняв капюшон с выбритой головы, заторопилась на кухню. Сегодня была ее очередь раздавать рис.

Наримуне взял свои мечи из особого ящика, что висел на ограде монастыря и сел на козлы рядом со Степаном. Мирьям устроилась сзади. Юноша, обернувшись, поклонился: «Минори-сан, моя сестра просила пожелать вам счастья, и вот, - Наримуне передал ей кадушки, - это овощи, она сама солит».