Чтение онлайн

За обедом в ресторане на рю Риволи, Виллем ей все объяснил, терпеливо, ласково, возвращаясь к непонятным местам. Элиза удивилась:

– Оказывается, это просто. Из тебя бы вышел хороший учитель, милый мой.

– Это ты у нас учительница, - поддразнил ее Виллем.

– Французского языка, литературы, музыки..., - он поднес к губам маленькую, белую руку:

– Тетя Эжени на вызовы пошла, а Пьер, вместе с кузеном Анри, гуляет. Поехали, поехали..., - Элиза лукаво улыбнулась и кивнула. У нее было больше денег, чем у мужа. В адвокатской конторе Виллем покачал головой: «У моей жены должен быть отдельный счет. Я к нему могу иметь доступ только с ее разрешения».

– Подобное не принято, господин барон, - попытался запротестовать юрист, - это приданое, оно...

– Это деньги моей жены, - оборвал его Виллем, - распоряжаться ими будет мадам баронесса. И нечего больше обсуждать.

Виллем все равно дарил ей букеты, ароматическую эссенцию, и каждый день приходил домой с безделушками. Элиза краснела: «Милый, зачем...»

– Потому что тебе приятно, - юноша, оглядываясь, целовал ее в передней, - я хочу, чтобы ты была счастлива со мной, Элиза. Всегда, пока мы живы.

– Я счастлива, милый, - Элиза приподнималась на цыпочки и обнимала его, укрываясь в его сильных руках. Она действительно, была счастлива. На рю Мобийон стали приходить подарки и телеграммы от семьи. Элиза, дождавшись кабеля из Амстердама, отправилась в Люксембургский сад, взяв маленького Пьера на прогулку. Мальчик катался в тележке, по кругу. Элиза стояла, комкая в руках бумагу:

– Дорогая кузина Элиза, и кузен Виллем. От всего сердца поздравляем вас с бракосочетанием и желаем семейного счастья! Ваши родственники, Давид и Рахиль Мендес де Кардозо.

Она убрала телеграмму в ридикюль. Пьер сам слез с тележки и, недоуменно, подергал ее за руку: «Тетя Лиза, почему слезки?»

– Ветер, милый, - Элиза поморгала глазами: «Пойдем, выпьем лимонада и посмотрим на обезьянку, у шарманщика». Дома она заперлась в умывальной и спрятала телеграмму среди страниц своего молитвенника.

В Брюсселе она велела себе не думать о Давиде. За обедом, Элиза коротко заметила свекру:

– На все воля Божья, дядя Виллем. Когда мы приедем в Мон-Сен-Мартен, я начну строить церковь, в память о папе. В следующем году я отправлюсь в Лурд и Рим, в паломничество.

– С ребенком на руках?
– барон поднял бровь и велел принести еще одну бутылку вина.

– А я на что?
– рассмеялся юноша: «Я поеду с Элизой. Дядя Жан был моим тестем. Ты видишь, - он похлопал себя по рукаву пиджака, - я надел траур».

– Все равно к свадьбе придется снять, дорогой мой, - велел ему барон.

Элизе пришлось немало повоевать с тестем. Барон настаивал, чтобы невестка поехала на венчание. Элиза закатила глаза:

– Как вам еще объяснить, дядя Виллем, что такое траур? Маргарита и ее муж на медовый месяц отправятся в Остенде. Я их увижу.

Тесть был недоволен, что Элиза пошла, преподавать в школу, которую содержала компания:

– Зачем это тебе?
– поинтересовался он: «Такое не принято, неприлично...»

– Неприлично, - отрезала Элиза, - не помогать страждущим людям, дядя Виллем. Здесь полсотни слуг, - она обвела рукой парадную гостиную замка, с персидскими коврами и шелковыми обоями, с копиями греческих статуй и огромными пейзажами в золоченых рамах, - что мне делать? У меня есть диплом, я не зря его получала. Мой титул никакого значения не имеет. Я католичка, школа католическая, и я буду преподавать, - Элиза захлопнула «Письма с мельницы» Доде. Покачивая широкими бедрами, высоко неся белокурую голову с пышной прической, девушка вышла в коридор.

– Бретонская упрямица!
– прошипел ей вслед свекор. Барон раскурил сигару:

– Толстушка. Мне такие женщины не нравятся, обычно, но что-то в ней есть. Я понимаю мальчишку. Надо подождать, пока она родит, а потом..., - вечером, в библиотеке, за портвейном, он сидел с Виллемом над чертежами новых штолен. Барон заметил сыну:

– Ты, дорогой мой, распустил жену. Настоящий подкаблучник. У нее отдельный счет в банке. Где это видано? Слова ей поперек не можешь сказать. Что ты за мужчина, если..., - Виллем вздрогнул. Юноша поднял серо-голубые, материнские глаза.

– Вроде не похож он на Луизу, - подумал барон, - а смотрит, как она. И Маргарита тоже.

Виллем догадывался, что мальчишка знает о своем брате по матери, но сын ничего не говорил. Барон решил: «Это цветное отродье я и на порог своего дома не пущу. Питер его подобрал. Я бы на его месте ребенка в канаву выбросил».

– Папа, - нарочито вежливо попросил юноша, - ты запомни, пожалуйста. Я на тебя работаю, я твой сын, но не надо учить меня, как мне жить с женой. Я сам разберусь, - Виллем закурил папиросу и вернулся к расчетам.

Барон подошел к открытому окну и полюбовался закатом, игравшим над горами. Птицы веяли у верхушек сосен и дубов. Виллем строго запретил вырубку леса на своей земле:

– Мне надо где-то охотиться, ловить рыбу..., Ничего страшного. Дерево для креплений стоит дешево.

Он взял немецкой работы бинокль и посмотрел на далекие очертания стройки. Сталелитейный завод возводился ближе к Маасу, и к осени должен был быть закончен.

– И в Лувен она зачем-то ездила, - пробормотал себе под нос Виллем, - одна. Это не принято.

Элиза, в Париже, выведала у кузена Анри, кого из университетских профессоров он рекомендует. В Брюсселе, девушка отправилась к доктору Леклерку, на университетскую кафедру женских и детских болезней. По пути на вокзал она зашла на рю де Риш-Клер. Адрес Элиза знала, он был в ее записной книжке. Квартира оказалась пуста. Профессор тщательно осмотрел ее:

– На первый взгляд, все у вас в порядке, мадам. И что?
– он почесал в бороде, - никогда, ничего, не было?

– Ни разу, - краснея, призналась Элиза: «Месье Леклерк, может быть ..., - она повела рукой у своего живота.

Врач задумался: «Вы два месяца замужем. Если бы вы были беременны, мадам, появились бы признаки..., - он прошелся по кабинету. Элиза оделась за ширмой и сидела в кресле. Леклерк, решительно, сказал:

– Если к следующему лету, к двадцати двум годам, ничего не произойдет, приезжайте. Я соберу консилиум. Одна голова хорошо, а несколько, - Леклерк усмехнулся, - лучше.

– Все еще будет, обязательно, - Элиза заперла дверь класса, окинув глазами рукописные таблицы с алфавитом, портреты Лафонтена и Мольера.