Чтение онлайн

В субботу вечером он устроил обед. Адвокат пригласил с десяток своих приятелей, банкиров, юристов и врачей, с женами. Ребекка, после кофе, увела дам в сад. Бельмонте, сидя в библиотеке, за портвейном и сигарами, услышал через растворенные французские двери, как женщины ахают. Ребекка рассказала им о скандале в синагоге, то же самое сделал и Бельмонте. Он знал, что к утру воскресенья весь Чарльстон будет гудеть.

Так оно и случилось. Даже в табачной лавке на вокзале, куда Бельмонте зашел купить папирос, говорили об этом. Все сходились на том, что цветные слишком много о себе возомнили, и надо их ставить на место. Над входом в магазин красовалась вывеска «Только для белых»,

Табачник заметил: «Пусть сидят на севере и не ездят сюда мутить воду. Это из-за них наши негры распустились». Он понизил голос: «Говорят, в Новом Орлеане в городской совет негра назначили, Данна. Недалеко и до того времени, когда негры в Палате будут заседать, в Сенате...»

Бельмонте, холодно ответил, забирая свои папиросы: «Никогда негры не получат права голоса. Это противоестественно».

Ожидая поезда, он вспомнил местного республиканца, Джозефа Рейни, негра, главу Бюро по Эмансипации Цветных. По всему черному кварталу были развешаны афиши с его именем и адресом Бюро. Бывших рабов, на правительственные деньги, обучали грамоте, ремеслам, выдавали подъемные тем, кто хотел арендовать землю, открыть лавку или отправиться на запад, в новые штаты.

– Он еще до нашего сената дойдет, - зло пробормотал Бельмонте, - дезертир проклятый. Сбежал на север, когда война началась, а теперь вернулся. Хотя, что это я? Черные не голосуют, и никогда не будут, а белые не выберут негра. Им и баллотироваться нельзя.

Бельмонте намеревался стать конгрессменом лет через десять. Он, разумеется, поддерживал демократов, как и все на юге. Он, мимоходом, вспомнил, что за Скалистыми Горами, кажется, вообще нет сегрегации, а потом засвистел поезд и Бельмонте больше об этом не думал.

Мистер Барух долго гулял по городу, отлично поужинал во французском ресторане, и вернулся в пансион ближе к полуночи. Он, неслышно открыл входную дверь, и застыл. Казалось, все спали.

– Старики, - Барух поднимался наверх, - они ворочаются, долго не успокаиваются..., Но Клан мне запретил рисковать. Пожар не должен вызвать подозрения.

В коридоре третьего этажа он остановился. У Горовицей было тихо. Барух прошел к себе и зажег керосиновую лампу. Подождав, пока пламя, как следует, разгорится, мужчина спокойно опрокинул ее на потертый, персидский ковер. Огонь весело разлился по полу, подобрался к краю старых, шелковых гардин. Барух, оставив дверь номера полуоткрытой, пошел вниз. Он выскользнул наружу. Засунув руки в карманы льняного пиджака, насвистывая, мужчина завернул за угол. В его портмоне лежал чек на три тысячи долларов, за подписью Бельмонте. Барух осенью собирался жениться. Невеста его была из хорошей, но разоренной войной, еврейской семьи, из Саванны. Деньги эти ему пришлись, как нельзя, кстати.

Джошуа, закончив заниматься, прикрутил лампу и прошел в спальню. Бет лежала на боку, уткнув изящную голову в сгиб локтя, рассыпав черные волосы по шелку ночной, отделанной кружевами рубашки. Смуглые пальцы сомкнулись вокруг кинжала. Джошуа вспомнил: «Она его из шкатулки достала, вечером».

Он присел на кровать.

После хупы, Джошуа отвез Бет в Цфат, показать ей виноградники. У Судаковых был маленький, каменный домик. Осенью, во время сбора урожая, когда они работали с рассвета до заката, рав Горовиц оставался в нем ночевать.

– Ты здесь жил два года, бедный мой, - весело сказала Бет, оглядывая узкую кровать, и книги в нише, за холщовой занавеской, - сам готовил, сам стирал...

На глиняном блюде лежали темные, сладкие грозди, на кое-каких лозах еще остался несобранный виноград. В полукруглое окно виднелось заходящее над холмами солнце. Она стояла посреди комнаты, в простом, холщовом платье, и таком же платке, и пахло от нее горячей землей и ветром пустыни.

Джошуа стал кормить ее виноградом: «Когда я ночевал здесь, ты мне снилась. Ты мне всегда снилась, - он закрыл глаза и поднес к губам прядь тяжелых, черных волос.

От них пахло дымом.

Джошуа вздрогнул и услышал, как гудит огонь. Где- то по соседству зазвенело стекло. Встряхнув Бет за плечи, он велел: «Немедленно вставай!»

– Что такое?
– жена, недоуменно, зевнула. Джошуа взял ее шаль со стула: «Я намочу тебе тряпку, и провожу вниз. Буди мистера Фридлендера, и выходите на улицу. В соседнем номере, кажется, пожар».

Он успел вспомнить о кольте в кармане пиджака. Разорвав простыню, полив на нее водой из кувшина, Джошуа помог Бет добраться до двери. В полутьме он увидел отсветы огня на ее лице. Огромные, темные глаза заблестели. Бет согнулась, зажав в руке кинжал:

– Опять болит. Сильно, Джошуа. Но на ногах я стоять могу, - добавила она. Джошуа, неожиданно улыбнулся:

– Это спасение жизни, мне можно тебя трогать. Иди сюда, - он надел пиджак, почувствовав надежную тяжесть пистолета. Когда Бет ушла спать, Джошуа оторвался от Талмуда, и зарядил кольт.

Коридор пылал и Джошуа подумал:

– В соседней комнате никто не жил. Постоялец, что ли, новый приехал?

В полуоткрытую дверь номера были видны языки пламени, что ползли по стенам. Он проводил Бет вниз. Мистер Фридлендер, в пижаме и халате, стоял в передней. Джошуа вытолкал их обоих наружу:

– Мистер Фридлендер, бегите за акушеркой, миссис Робинсон, в цветном квартале, у баптистской церкви! Бет, отойди как можно дальше!
– он увидел, как жена рванулась к нему: «На втором этаже люди. Я вернусь, обещаю».

Джошуа прижал ко рту тряпку, и взбежал по лестнице наверх. От стен тянуло жаром, в коридоре были ничего не видно от густого, серого дыма. Он закашлялся и споткнулся о тело. Джошуа стащил его вниз.

– Еще двое. Где пожарные, соседи давно должны были их вызвать..., - Джошуа оставил потерявшего сознание человека на траве сада. Он увидел людей, сбегавшихся к пансиону. Кольт нагрелся и жег ему карман. Две оставшиеся двери были закрыты. Джошуа сбросил пиджак и стал стрелять в замки. Одного постояльца спасать было поздно, в спальне ревело пламя, а второго он нашел без чувств, на пороге его комнаты. Пол на лестнице горел. Джошуа еле нес мужчину, выше его на голову. Шатаясь, он вывалился наружу, на ступени пансиона и услышал грохот у себя за спиной. Крыша проваливалась.

Звенел пожарный колокол, ржали лошади, кто-то громко распоряжался. Джошуа, тяжело дыша, подошел к ограде. Он стал искать Бет и Фридлендера. Рав Горовиц наткнулся на холодные, карие глаза. Бельмонте стоял поодаль, оценивающим взглядом смотря на пылающее здание.

– Это он, - понял Джошуа, - больше некому. Не смей, тебе надо найти Бет, она рожает..., - Джошуа ощутил в руке тяжесть кольта. Подняв пистолет, прицелившись, он выстрелил в Бельмонте.

Бет стояла, уцепившись за кованую ограду, едва дыша от боли, кусая губы. Вокруг шумела толпа, Фридлендер побежал за акушеркой. Она смотрела на столб огня, поднимающийся к небу.

– Джошуа говорил, - схватки были сильными, скручивающими все тело, - говорил, что отец его во время пожара вашингтонского родился..., Они тогда из города бежали. И вот опять..., - Бет заставила себя не кричать и зашептала псалмы.

В Иерусалиме тетя Дина говорила их каждый день. Она молилась за больных людей, за рожениц, за бесплодных женщин, ездила в Вифлеем, к могиле праматери Рахили. Однажды, возвращаясь оттуда, она сказала Бет:

– Шуламит у нас так родилась. Я выкидывала сначала, потом…, - зеленые глаза женщины погрустнели, - трое мальчиков не жили, один за другим..., Я псалмы читала, Исаак тоже. Мы кормили бедняков, женщины халы пекли, с молитвой, чтобы у нас дитя на свет появилось. И все равно..., - госпожа Судакова помолчала: