Чтение онлайн

Джон все равно просыпался в поту, каждую ночь. Он стонал, видя оскальпированные головы, кровь на траве прерии, слыша крики раненых. Санитар хмуро сказал ему:

– Это пройдет. Я два десятка лет в армии, видел таких выживших, как ты. У всех кошмары. Надо потерпеть, - негр присел на койку Джона:

– А пить не надо. Тебе всего пятнадцать, не стоит сейчас начинать..., - он, внезапно, погладил юношу по голове. Джон всхлипнул: «Они мне снятся, все время».

– Знаю, милый, - кивнул негр.

– Я при Геттисберге раненых с поля выносил. Мне тоже все это снилось, долго, - санитар стал приходить к нему ночью. Джон просыпался, что-то крича, прося его пощадить. Негр ласково держал юношу за руку и мурлыкал тягучие, южные песни. Джон сворачивался в клубочек, накрывался с головой одеялом, и слушал тихий голос санитара. Ему становилось легче.

Его допросила военная разведка. Джон ничего не сказал об Амаде. Из полка, кроме него, никто не выжил. Джон это знал, и молчал. Он описал того индейца, что хотел снять с него скальп. Офицер вздохнул, покусав карандаш:

– Неистовый Конь, вождь лакота. Он себе с десяток расстрелов заработал. Надеюсь, когда-нибудь мы его прикончим.

Индейцы пропали. Армия обшарила всю равнину рядом с Литтл-Бигхорн, не найдя ничего, кроме остатков лагеря.

– Здесь, на карте, белое пятно на белом пятне, - хмуро сказал ему дознаватель, - на западе горы, на севере тоже. Граница с Канадой не охраняется..., Их теперь можно всю жизнь искать, этих индейцев.

– И не найти, - закончил про себя Джон. Юношу, вместе с гробом и военным конвоем, отправили в Солт-Лейк-Сити. Его ждал дядя Джошуа. Горовицам, как ближайшим родственникам покойного, Джошуа, как раввину, немедленно послали телеграмму. Джон увидел добрые, серо-синие, в едва заметных морщинах глаза дяди, и расплакался. Дядя Джошуа обнял его:

– Не надо, не надо, милый. Тетя Бет ждет, дети тоже..., Побудешь у нас. Потом поедем в столицу, на похороны. Военное ведомство все организует. Я дал телеграмму твоей матери. Она взяла билеты на пакетбот, что из Ливерпуля отходит. Отец твой в Дублине на него садится, и сестра твоя приедет..., -Джон шмыгнул носом, и, невольно, подумал:

– Даже папе удалось вырваться. Хотя он, наверное, все равно по работе что-то будет делать. Он никогда еще в Америке не был.

Гроб они оставили в Солт-Лейк-Сити. Его должны были погрузить на тот поезд, где собирались ехать вдова генерала, семья Горовицей и Маленький Джон.

– Устроим тетю Аталию в столице, - вздохнул Джошуа, - дождемся Сары-Джейн и отправимся в Нью-Йорк.

Вдова дяди Дэвида несколько лет назад вышла замуж за чернокожего священника. Сара-Джейн заведовала школами для цветных в штате Теннеси. Она сообщила телеграммой, что приедет в Вашингтон и поможет Аталии во время траура.

Горовицы, вместе с детьми, отплывали на Святую Землю. Джошуа взял отпуск, на год, а Бет подписала контракт на новую книгу, продолжение своих давних очерков о востоке. Они собирались побывать и в Каире, и в Стамбуле.

Джон и дядя Джошуа вернулись в Сан-Франциско. Бет хлопотала над юношей, он играл с девочками Горовицей. Джон, постепенно, прекратил вспоминать залитую солнцем прерию и крики умирающих людей. О Меневе и Амаде Джон ничего, никому не сказал. Аталия сидела шиву, не спуская с коленей младшего сына. Мальчики были еще маленькими. Рав Горовиц успокоил невестку:

– Я по Дэниелу кадиш прочту, на похоронах, и буду читать дальше. Авраам только через три года сможет это сделать. Ты не волнуйся, - он взглянул на женщину, - военное ведомство его будет бесплатно учить, в Вест-Пойнте. С бар-мицвой его я все улажу..., - Джошуа вспомнил, что Аталия даже не заплакала, когда пришла телеграмма из Монтаны. Мальчики рыдали, она их утешала. Авраам говорил, что станет военным, и отомстит за отца. Аталия обнимала их и думала только об одном:

– Господь его покарал, за папу, за все, что он с нами сделал. Спасибо, спасибо, я теперь свободна..., Может быть, - робко подумала женщина, - может быть, Макс приедет, найдет меня...

Ночами она просыпалась в своей широкой постели и улыбалась. Так хорошо ей было, когда Дэниел уезжал по службе.

– Он никогда больше не вернется, - Аталия, блаженно, закрывала глаза, - никогда больше мне не придется..., Я найму слуг, кухарку. Я в жизни больше к плите не подойду, не буду убирать..., -чиновник военного ведомства приехал из столицы штата, Сакраменто. Он встретился с вдовой генерала.

Аталии полагалась большая пенсия. Завещание Дэниела лежало у его адвокатов, в столице. Аталия знала, что покойный муж оставил все сыновьям, в равных долях. Ей отходило хорошее, пожизненное содержание, в том случае, если она не выйдет замуж. Аталия и не собиралась замуж. Она хотела отправить Авраама в военное училище и поехать с младшим сыном в Европу. Она шептала:

– Париж, Венеция, Баден-Баден. Я все это увижу, наконец-то..., Мне тридцать лет, я молодая, красивая женщина...

Аталия ни о чем не беспокоилась. Бет присматривала за мальчиками. Натан утешал Александра, они очень сдружились. Она сидела, принимая соболезнования, мечтая о жизни, что настанет после похорон мужа.

– Десять лет, - горько думала Аталия, - десять лет, как в тюрьме..., Бедный папа, жаль, что он не дожил..., - она утирала слезу, когда вспоминала об отце. Полковника Вильямсона похоронили в Мэриленде, на тюремном кладбище. Аталия не могла поехать на погребение. Муж был в городе, и ее бы никуда не отпустил.

– Я перенесу папину могилу, - пообещала себе женщина, - на епископальное кладбище, где Майкл лежит. Авраам будет в синагогу ходить, он отца помнит..., И Александр тоже, не забирать же его из школы..., Но я туда больше ногой не ступлю, - зло сказала себе Аталия, - никогда.

Траур закончился в четверг вечером. На исходе субботы они уезжали в особом вагоне в Сакраменто, а оттуда в Солт-Лейк-Сити. Джон стоял в гостиной Горовицей, глядя, как тетя Бет и тетя Аталия, вместе с девочками, зажигают свечи. Рав Горовиц увел мальчишек в синагогу: «Ты отдыхай, милый мой. Дорога впереди длинная».

У тети Бет было много подсвечников, для каждого ребенка. Маленькая Лея спокойно сопела на руках у матери. Девочки сгрудились вокруг стола, вразнобой говоря благословение, закрыв ладошками глаза. Джон вспомнил костер в прерии, две свечи, врытые в землю, и ее грустный голос:

– Моя мать была дочерью Израиля, только я ее не помню, кузен Джон.

Ее темные косы бились на ветру, трепетали огоньки, над прерией садилось солнце. Юноша увидел светло-голубые глаза Амады: «Господи, позаботься о ней, пожалуйста. Где бы она ни была».

Портье в отеле Вилларда, на Пенсильвании-авеню, листая поданный ему паспорт, понял, что никогда еще не видел русских. Мистер Волков, новый постоялец, носил отменный, серого льна, летний костюм. На манжетах крахмальной рубашки посверкивали бриллианты запонок. Пахло от него сандалом. Саквояжи у нового постояльцы были от Гойяра. По-английски он говорил без акцента. Гость поднял бровь, когда портье похвалил его язык: