Чтение онлайн

Он смерил меня с ног до головы вызывающим взглядом.

–  Теперь Галаад не больно-то нам помогает. От Джона Фарсона толку было бы больше, и кое-кто уже готов отправить к нему на запад посланцев.

Наверно, он что-то увидел в моих глазах, потому что подобрался в кресле и добавил:

–  Не я, само собой. Это уж нет. Я верю в честный закон и династию Эльда.

–  Как и мы все, -присоединился к нему Пикенс, яростно кивая.

–  А можете вы сказать, не отсидел ли кто из шахтеров на Бильской каторге до того, как та закрылась?
– спросил я.

Стротер задумался ненадолго и сказал:

–  Да есть такие. Не больше четверых из каждого десятка, так я скажу.

Позже я научился держать лицо, но то было в давние годы, и он, наверно, увидел мое уныние. И оно вызвало у него улыбку.

Сомневаюсь, понимал ли он, чего ему могла стоить эта улыбочка. Последние два дня выдались для меня нелегкими, и мысль о мальчике грузом давила мне на душу.

–  А кто, по-твоему, согласится за гроши вырубать соль из этой вшивой дырки в земле? Образцовые граждане?
– спросил Стротер.

Похоже было на то, что юному Биллу придется-таки взглянуть на нескольких солевиков. Оставалось надеяться, что тот, кого мы ищем, не в курсе, что мальчик видел только его татуировку в виде кольца.

–  Когда я вернулся к камере, юный Билл лежал на тюфяках. Я подумал, что он спит, но при звуке моих шагов он сразу привстал.

Глаза его покраснели, а щеки были влажными. Он не спал - скорбел. Я вошел, сел подле него и приобнял за плечи.

Далось это мне нелегко - сострадание мне не чуждо, но выказывать его я никогда не умел. И я знал, каково это, потерять родных - в этом у юного Билл и юного Роланда было много общего.

–  Доел конфеты?
– спросил я.

–  Нет, не хочу больше, - вздохнув, сказал он.

Ветер взвыл так, что от его порывов задрожало все здание. Потом слегка поутих.

–  Ненавижу этот звук, - сказал мальчик. Джейми Декарри говорил то же самое, и это заставило меня улыбнуться.
– И это место. Из-за него мне кажется, что я сделал что-то плохое.

–  Это не так, - сказал я.

–  Может и нет, но мне уже кажется, что пробыл здесь всю жизнь. В заперти. А если они не вернутся к ночи, сидеть мне придется дольше, так ведь?

–  Я побуду с тобой. Если у кого-нибудь из помощников есть колода карт, мы можем поиграть в Быстрого Джека.

–  Это для мелюзги, - мрачно ответил он.

–  Ну тогда в Будь Начеку или в покер. Знаешь эти игры?

Мальчик покачал головой и стал тереть щеки, по которым опять катились слезы.

–  Я тебя научу. Будем играть на спички.

–  Я лучше послушаю ту историю, о которой вы говорили в хижине пастуха. Не помню уже, как она называется.

–  " Ветер сквозь замочную скважину", -сказал я, - но она длинная, Билл.

–  Время у нас есть, так ведь?

С этим не поспоришь.

–  И в ней есть страшные моменты. Мне это было в самый раз, когда мальчиком я лежал в кровати, а возле меня сидела мама, но тебе-то пришлось пройти через многое…

–  Плевать, - сказал он, - истории заставляют людей забыться. Конечно, если это хорошие истории. А эта хорошая?

–  Да. По крайней мере, я всегда так думал.

–  Тогда рассказывайте, - он слабо улыбнулся, - я вам даже отдам две из трех крученок.

–  Они все твои, но себе я сверну папиросу.

Я думал, с чего начать.

–  Знаешь такие истории, которые начинаются со слов "Однажды, когда дед твоего деда еще не появился на свет…"?

–  Они все так начинаются. По крайней мере те, которые рассказывал мой па. До того, как сказал, что я уже слишком взрослый для историй.

–  Человек никога не бывает слишком взрослым для историй, Билл. Мужчина, мальчик, девочка, женщина - никогда. Ради них мы живем.

–  Правда?

–  Да.

Я вытащил табак и папиросную бумагу. Скручивал медленно, потому что в те дни для меня это еще было в новинку.

Когда результат меня удовлетворил (то есть, отверстие для затяжек стало не больше игольного ушка), я зажег спичку о стену.

Билл сидел, скрестив ноги, на соломенных тюфяках. Взял одну из шоколадок, покрутил между пальцами - точь-в-точь как я, когда скручвал папиросу - и засунул ее за щеку.

Начал я медленно и неуклюже, потому что в те дни истории тоже пока не стали для меня обычным делом… хотя со временем я в них поднаторел.

Пришлось, как приходится всем стрелкам. И чем дальше, тем легче и естественнее давались мне слова, потому что я начал слышать голос своей матери. Он изливался через меня, со всеми его подъемами, падениями и паузами.

Я видел как мальчик погружается все глубже и глубже, и меня это порадовало. Я будто бы снова вводил его в транс, но уже другим, лучшим способом. Более честным.

Но больше всего меня радовал голос матери - я как бы снова обрел ее внутри себя.

Конечно, голос причинял и боль тоже. Со временем я понял, что все лучшее зачастую сопряжено с болью. На первый взгляд, это странно, но, как говорили старики, мир - странное место и всему когда-нибудь приходит конец.

–  Однажды, когда дед твоего деда еще не появился на свет, у края неведомой глуши, называемой Бескрайним Лесом, жил мальчик Тим со своей мамой, Нелл, и папой, Большим Россом. Были они бедны, но до поры до времени жили счастливо втроем…

Ветер сквозь замочную скважину

Однажды, задолго до того как дед твоего деда появился на свет, у края неведомой глуши, называемой Бескрайним Лесом, жил мальчик по имени Тим с мамой Нелл и папой, Большим Россом. Были они бедны, но до поры до времени жили счастливо втроем.

–  Я смогу передать тебе лишь четыре вещи, - говорил Большой Росс сыну, - но четырех достаточно. Сможешь их перечислить, сынок?

Тим хоть и перечеслял их уже не раз, но всегда был рад повторить.

–  Топор, счастливая монета, надел и дом, который не хуже, чем жилище любого короля или стрелка в Срединном Мире, - тут мальчик обычно делал паузу и добавлял, - и, конечно же, моя мама. Значит, их пять.

Большой Росс смеялся и целовал сына в лоб. Мальчик уже лежал в кровати, потому что ритуал этот проводился обычно в конце дня. За ними, в дверях, стояла Нелл в ожидании минуты, когда и она сможет оставить свой поцелуй поверх отцовского.