Чтение онлайн

На протяжении многих лет Корнилов поддерживал дружбу с К. П. Брюлловым, с которым вел переписку и посещал его во время своих приездов в Петербург. В это время Брюллов был в расцвете своих творческих сил; у него бывали Пушкин, Жуковский, Венецианов, Глинка, Крылов. От Брюллова Корнилов мог узнавать все новости литературы, музыки, театрального искусства. Получая многочисленные заказы на портреты, Брюллов нередко бывал в аристократических домах и видел всю подноготную их жизни. «Многие молодые люди с талантом, — говорил он, — считают за счастье проводить время в кругу аристократов, а попадут в этот круг — пропадут. В аристократический круг полезно иногда заглядывать, чтобы понять, что в нем не жизнь, а пустота». Отрицательно относившийся к крепостничеству, Брюллов многое сделал для освобождения своего ученика — великого сына украинского народа Тараса Шевченко — от крепостной неволи.

Пользуясь дружескими отношениями и взаимным «хлебосольством» с Брюлловым, Корнилов писал брату в Петербург осенью 1836 г.: «Если Брюллов не уехал, попроси его намарать карандашом грудной бюст Ореста — беснующегося, терзаемого фуриями; мне бы это весьма кстати для корвета «Орест», поступающего в мое командование». Спустя некоторое время Корнилов просил Брюллова написать картину для линейного корабля «Двенадцать апостолов»: «Если только Вы уделите секунду из Ваших дорогих минут Вашему старому приятелю, — писал Корнилов художнику, — то кораблю его будет чем похвастаться и кроме пушек»66. Своему брату Корнилов постоянно давал наказы: «О Брюллове уведомляй, я его очень люблю за чистый его характер»; «Сходи к нему, пожми ему руку от меня...» Через К. П. Брюллова Корнилов в 40-х годах привлек к участию в строительстве Офицерского собрания в Севастополе его брата Александра — известного тогда архитектора.

В 1838—1839 гг., во время плаваний у кавказского побережья, Корнилов познакомился с известным уже в то время художником-маринистом И. К. Айвазовским, который нередко пользовался консультациями Корнилова как спе-циалиста-моряка. Со своей стороны, Корнилов рекомендовал художнику сюжеты для его произведений. «Надо бы задать ему хороший сюжет», — писал он в одном из писем Лазареву. Сюжетом одной из картин Айвазовского послужил корабль «Двенадцать апостолов».

В 1846 г., в десятую годовщину творческой деятельности «певца моря», Корнилов во главе отряда из шести военных кораблей прибыл в Феодосию, чтобы приветствовать юбиляра от имени Черноморского флота.

Еще до службы на Черноморском флоте Корнилов был знаком с некоторыми высокообразованными моряками-декабристами. Один из видных деятелей декабристского движения Михаил Бестужев до конца жизни сохранил теплые воспоминания о Владимире Корнилове и Павле Нахимове, которых называл «товарищами моей юности». В одном из писем из сибирской ссылки он писал: «С почтенным семейством В. А. Корнилова я познакомился по возвращении из Архангельска... Я уже был лейтенантом, когда В. А. Корнилов вышел из корпуса на службу, а нежно любящая его мать просила меня не оставить ее сына добрыми советами. Но судьба решила иначе. Милый наш Володя (как мы его все называли) отправился в кругосветный вояж, а я перешел в гвардию, где служил в одном батальоне со старшим его братом — благородным, умным Александром»67.

Личное знакомство с лучшими представителями рус-ской культуры и повседневное общение с книгой оказывали значительное влияние на Корнилова, расширяли его кругозор, избавляли от узкого практицизма и придавали бодрость в минуты уныния. Когда ему, например, хотелось бросить службу и переселиться в свою деревню, воспоминания о персонажах гоголевских «Мертвых душ» сразу же отгоняли эти настроения. «В нашей русской деревне, — говорил он,—еще скорее поглупеешь, чем на службе. Того и смотри, что попадешь в герои Чичикова»68.

Однако общественно-политические воззрения Корнилова, как и многих представителей дворянства того времени, в течение всей его жизни не выходили за рамки весьма умеренного дворянского либерализма; ему было чуждо сознание необходимости коренной ломки существовавшего строя, являвшегося главным источником политической, экономической, военной и культурной отсталости страны. Наоборот, эти взгляды еще более укреплялись в обстановке тяжелых репрессий, жандармского сыска, шпионажа и доносов, которыми были опутаны все звенья государственного и военного устройства того времени. Неслучайно один из современников Корнилова писал: «Погром 14 декабря надолго отнял охоту у передовых людей общества вмешиваться во внутреннюю политику нашей жизни».

Видя многие темные стороны тогдашней действительности, Корнилов вместе с тем был далек от мысли о конфликте с порождавшими их условиями и порядками. «Нигде Россия столько не нуждается в людях благомыслящих и образованных, — писал он, — как в основе благосостояния государства по разным отраслям внутреннего управления. Но время все сделает, его не остановишь и не придашь ему рыси»69. В этом рассуждении наиболее рельефно выражалась основная общественно-политическая позиция Корнилова. Он принимал как неизбежное самодержавный строй, не понимал, не сочувствовал той борьбе, которую вели с царизмом его современники — сначала революционные дворяне-декабристы, а затем революционные демократы.

Не идя на разрыв со своим классом и не вставая на путь борьбы с господствующим строем, Корнилов изливал негодование и возмущение • отдельными сторонами действительности преимущественно в своих частных письмах и дневниках. Еще в 30-х годах, например, он так выражал свое отношение к внешней политике России на юге: «Большая часть наших заморских затей — колоброд; нам слишком много дела дома! Чтобы пускаться в океан-море, надо выстроить крепкое судно и дать ему надежное вооружение, а то первый шквал и все планы рушатся: что в шелку без рубахи?» Но даже в его интимной переписке чувствовалась боязнь жандармского надзора, царской цензуры и доносов. «О политике я никогда ведь ни гу-гу — не тронь г...», — писал он в одном из писем1.

Классовая ограниченность мировоззрения полностью определяла и практическую деятельность Корнилова. Надеясь на то, что улучшения состояния флота, как и других отраслей «внутреннего управления», можно достичь только путем честного отношения к своим обязанностям, Корнилов вместе с Лазаревым, Нахимовым, Матюшкиным и другими флотскими деятелями, державшимися в той или иной мере таких же взглядов, прилагал все усилия к осуществлению отдельных преобразований. Однако значение таких преобразований было мизерным, так как без коренной ломки существовавшего строя невозможно было ликвидировать крепостнические устои флота и направить его по пути прогрессивного развития.

1 ЦГВИА, ф. 164, оп. 1

д.

1, лл. 8об.—9.

В течение многих веков парус .был основным двигателем военных и торговых кораблей. Но с развитием производительных сил наступило время, когда парусные корабли не могли уже больше удовлетворять растущие потребности, ибо были полностью зависимы от ветра. Первая половина XIX века, когда протекала деятельность Корнилова на флоте, и явилась периодом, положившим начало переходу от парусных кораблей к паровым. Замена парусов силой пара означала серьезнейший перелом в истории флота и открывала новые перспективы развития всех отраслей военно-морского дела.

Первые пароходы появились в Англии, США, Франции, России в 1807—1815 гг. Первоначально паровой двигатель служил целям торгового судоходства и являлся вспомогательным средством для портовых нужд и буксировки парусных судов. Однако в 20-х—30-х годах XIX в. он находит применение и в военном флоте. Появляется новый класс военных кораблей — пароходо-фрегаты. По размерам они были равны парусным фрегатам, сохраняли полное парусное оснащение, но имели и паровой двигатель мощностью от 250 до 700 л. с. Движителем у них служили большие гребные колеса, расположенные по бортам. В ка-