Чтение онлайн

– Есть!

– Самокрасов, на выход!

Знакомый курсант Валерьянов открыл тяжёлую дверь и повёл студента привычным маршрутом – на третий этаж, в кабинет капитана Суровейко. За дни, проведённые в заключении, Анисим ходил этим путём многократно.

По правде говоря, бесконечные допросы на одну и ту же тему хоть и утомляли, но вносили какое-то разнообразие в размеренную жизнь изолированного в одиночной камере узника. Распорядок в арестантской простой и унылый. Часов в камере нет, и следить за временем можно, лишь ориентируясь на желудок. Завтрак в семь – каша или водянистый омлет, обед в два – суп, иногда даже с крупицами мяса, ужин в восемь – как правило, рыба с картошкой. Жидкий чай и хлеб в придачу к каждому приёму пищи. В общем, неплохо.

Валерьянов по доброте душевной иногда подкидывал дешёвые леденцы, а также принёс пару книг и бумагу с карандашом. От прогулок и визитов Самокрасов отказался сам. Так что допросы, пусть и длинные, оказались неплохим способом скоротать время, помимо чтения и рисования. А ещё при таком однообразном режиме перестаёшь считать дни и следить за календарём.

Анисим сел на знакомый скрипучий стул напротив Суровейко и приготовился в сотый раз отвечать на одни и те же вопросы. Александр Ильич благодушно улыбался, складывая бумаги, а потом положил их перед студентом:

– Подпишите, Самокрасов.

– Что это?

– Согласие на сотрудничество с полицией по вашему делу, документ о неразглашении и подписка о том, что вы обязуетесь не покидать пределов Москвы до окончания расследования.

Анисим бегло прочитал и расписался. После всего рассказанного глупо идти на попятную.

– Ваши вещи. – Суровейко пододвинул к студенту потёртый кошелёк и ключ на верёвочке. – Можете идти.

– Что? Я свободен?

– Пока да. С вами свяжутся. Идите.

– Погодите, какое сегодня число?

– Первое сентября, Самокрасов.

– Это значит, что?..

– Значит. Не испытывайте моё терпение. Свободны.

– Я могу поговорить с Самариным?

– Тут не дружеский клуб по интересам. Если он сочтёт нужным – сам с вами свяжется.

Анисим сгрёб свои вещи и направился к выходу.

– Самокрасов!

– Да. – Студент обернулся. На его худом лице неприкрыто проступала улыбка.

– Или вы гениально обвели нас вокруг пальца, как это сделали со своими фальшивками, или действительно невиновны. Я бы, честно говоря, поставил на первое. Но Самарин распорядился вас отпустить, ему виднее.

– Вся наша жизнь – азартная игра. Всего доброго.

Суровейко проводил странного гостя внимательным взглядом. Интересный персонаж. С ним ещё работать и работать. Если всё рассказанное им – правда, есть отличный шанс размотать большую жульническую аферу международного масштаба. Но что, если студент намеренно приоткрыл лишь одну сложную схему, чтобы отвлечь внимание от другой, не менее грандиозной?

Капитан вспомнил, как рано утром к нему заглянул начальник Убойного – невыспавшийся, с красными глазами – и сообщил лишь: «Выпускай. Девятую нашли». Самарин в эту минуту сам напоминал смертника, и Александр Ильич даже испытал что-то вроде сочувствия к молодому коллеге. Слишком непростое ему досталось дело. Но пусть справляется. Тут либо выплывешь, либо утонешь. По-другому опыта не набраться.

Анисим вышел на улицу и полной грудью вдохнул свежий воздух. В городе ещё чувствовались отголоски августовской жары, и зелень казалась сочной и налитой, как в разгар лета. Но что-то неуловимо подбиралось, подкрадывалось, намекало на скорую перемену. То ли начинающая желтеть трава, то ли изменившийся на полтона оттенок неба.

В Москву постучалась осень.

– Осторожничает, – изрёк Митя, оглядывая небольшое тёмное помещение кружевной мастерской и мёртвую девушку, склонившуюся над столом. – Неужели что-то почуял?

– Почему так думаешь? – Семён Горбунов аккуратно отодвинул шторку, прикрывающую небольшое мутное окно, чтобы впустить в комнату больше света.

– Сам посуди. Небольшая мастерская почти на окраине. Кто здесь находку увидит, кроме других работников? А вспомни зиму и весну. С размахом всё делал, в центре города, выбирал публичные места. Мне Первомай до сих пор иногда снится.

– Может, сдулся? Интерес потерял?

– Думаю, тут другое. Знает, что мы рядом. Остерегается.

– Так, а кто тогда? Ты у дома Франка две ночи провёл, я у Ганемана дежурил, Мишка за Язвицким присматривал. Вроде чисто всё.

– Вроде. Для круглосуточной слежки, Семён, нас слишком мало. Один человек за двумя входами не уследит. Да и спать когда-то надо. У меня кофий скоро из ушей польётся. А вспомогательных сотрудников нам Ламарк не даст. Точно не ради какой-то кружевницы.

– Жалко девчонку-то. На мою младшую похожа. Как её там зовут? Арина?

– Ирина. Витушкина.

– Может, их всех разом – и в холодную, а? Эх, в моей молодости законы проще были. Посидит трое суток – во всём признается, голубчик. А теперь либерализм, чтоб его. В наше время и слов-то таких не знали.

– В то время процент оправдательных приговоров выше пяти не поднимался. И несправедливо осуждённых пачками на каторгу отправляли. До сих пор апелляции рассматриваются. Посмертно. Нет, Семён, всё должно быть по закону.

– Ты новая метла, тебе и мести. Я своё мнение сказал.

– Левое окно тоже приоткрой, будь добр. Не видно почти ничего. Как они при такой работе на освещении экономят? Ослепнуть же можно.

– Так кружевницы обычно к двадцати годам и слепнут.

– А эта, значит, не успела…

Ирина Витушкина, кружевница из Ельца, молча наблюдала за разговором двух полицейских, глядя на них круглыми голубыми глазами. Короткие рукава простого серого платья открывали загорелые руки. Лёгкая белая косынка свободно лежала на плечах. Русые волосы были забраны в простой узел, из которого выбивались задорные кудряшки. Лёгкая полуулыбка жертвы казалась жутковатой и совершенно неуместной в этом маленьком полуподвальном помещении.

Судя по числу столов, здесь одновременно работали пять мастериц. Четверо вместе с управляющей сейчас ожидали на улице, когда полиция закончит осмотр и увезёт тело. Одна из кружевниц, первой обнаружившая мёртвую товарку, до сих пор всхлипывала и причитала. Её сдавленные рыдания доносились с улицы.

Митя вышел наружу и вдохнул свежий утренний воздух. К сыщику тут же подошла высокая женщина со строгой причёской и поджатыми губами – управляющая Елена Алексеевна.

– Простите, Дмитрий Александрович, но долго ли ещё? Я, конечно, всё понимаю, ужасная трагедия. Девочки расстроены. Но время – деньги, как говорится. Хозяйке я уже сообщила. Она в совершенном расстройстве. И так вчера внеурочный выходной дала всем по широте душевной, в честь своих именин. А вон как обернулось. Клиенты ждать не будут. Жизнь продолжается. Это не цинизм, всего лишь практический расчёт.