Чтение онлайн

— Жалко, — вяло отзывается раскрасневшаяся после бега Истомина и со стоном выуживает из кармана толстовки яблоко. — У меня колет в боку.

Мы на спортплощадке за основным зданием гимназии. Чилим после физры, которая у нашего класса по средам восьмым, блин, уроком.

— Дай мне что-то, — нервно выпрашиваю у подруги.

Та, не моргая, выкатывает ассортимент:

— Батончик, булку или сухарики?

— Запас как на осаду! — поражаюсь я.

— Не люблю быть голодной, — мямлит Настька с полным ртом, едва разборчиво.

— Я тоже, — выдыхаю устало. — Слушать абсолютно беспочвенные подколы Нечаева про мою фигуру заколебало до ужаса! Я не собираюсь доводить себя до анорексии! — разражаюсь небольшой тирадой, стоит только вспомнить о вражеской морде. Снова протяжно перевожу дыхание и, радуясь тому, что мы одни, заправски командую: — Давай батончик.

— Да он специально все… Сама знаешь, — бормочет Ися, не прекращая жевать. Попутно нащупывает в кармане лакомство и протягивает его мне. — Не задвигал бы все эти гадости, а, к примеру, лебезил, как остальные мальчики, ты бы его и не заметила.

«И да, и нет…» — думаю я, в кипящем раздражении разворачивая шуршащую этикетку.

«Все-таки… Чисто визуально… Допустим… На гребаных Нечаевых невозможно не обратить внимания…» — констатирую и вспыхиваю, будто сама себе пощечину влепила.

В горле образуется ком. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. И чуть ниже — за грудиной — тоже давит. Вгрызаюсь в батончик, лишь бы быстрее протолкнуть.

— М-мм… Кокосовый… Мой любимый… — гундошу с набитым ртом не краше Иси.

Вкусно, аж мурашки по коже бегут. От сладости же! Ну да, конечно, исключительно из-за нее!

— Я обожала их отдел художественной литературы, — возвращается к начатой мной теме Настя. Я же не сразу врубаясь, заторможенно моргаю. Несколько секунд во взорванном глюкозой мозгу царит чистое непонимание. — Граф Жоффрей де Пейрак был моей первой любовью.

— Ты как будто уже с ним прощаешься, — негодую, раздувая щеки. — А говорила, что «век ему верна» будешь.

— Ну нет… Не прощаюсь…

Я запихиваю в рот остатки батончика и, обхватив лицо подруги руками, тарахчу в нетерпении:

— Настя! На-а-астя! Давай проберемся вечером в эту библиотеку и укроем от утилизации хотя бы самое ценное!

Истомина давится яблоком.

— В смысле?

— В коромысле! Заберем любимые книги, Ися. Не тупи.

— Филатова! Ты сошла с ума? Это же воровство!

— О, горе мне! — вытягиваю драматично. Отстраняюсь и, приложив ко лбу тыльную сторону ладони, прикрываю глаза. Через мгновение одно веко все же приподнимаю. Покосившись на подругу, врубаюсь в торг: — Ну какое воровство, милая? Это спасение! Если мы будем бездействовать, ни в чем не повинные книги пустят на макулатуру! Их превратят в туалетную бумагу, ты это понимаешь? — крутанувшись, снова в воздухе руками трясу. — Я — не вор, ясно? Я — Робин Гуд! Или даже мать Тереза! Жанна д’Арк, в конце концов! Иду против системы!

— Мать Тереза???

Настька ржет, аж кусочками яблока плюется. Я отмахиваюсь и, упирая руки в сползающие по бедрам спортивные штаны, самую величественную позу принимаю.

— Именно так! А еще я — Цезарь. Veni,vidi,vici [25] . И сама Клеопатра! Всесторонне одаренная! Пойду и спасу эти книги! Ты со мной?

Хохот Иси стихает. Она резко становится серьезной. Щеки алеют, но это уже не последствия пробежки. Смущаясь, неловко отмахивается от несуществующих насекомых.

— Аг-г-г… Агния… — выговаривает с трудом. — Конкретно сегодня… я… эм… не смогу…

Я прищуриваюсь, скрещиваю руки на груди и, качнув бедрами, толкаю:

— И чем же ты будешь занята?

Плохое предчувствие скребет меня изнутри, словно какая-то, черт возьми, крыса. Но я отвергаю все, пытаясь верить в хорошее.

— Ну… Понимаешь… — Настя цепляется зубами за яблоко, хотя там остался огрызок. — Набиев…

— Набиев? — машинально повторяю я. — При чем здесь этот придурок? — сокрушаясь, взмахиваю руками. — Почему его фамилия звучит в нашем разговоре? Ты же оговорилась, да? — наваливаю, не давая ей ни слова вставить.

Потом столь же резко замолкаю.

Если честно, рассчитываю, что Истомина последует моему примеру. Было бы здорово все это замять.

Но нет же. Настя силится что-то сказать.

— Он… Он… В общем, Агусь, ты не переживай, но… Марат позвал меня вечером в кино…

Интуиция, конечно, редко меня подводит. Однако эта новость… Это даже не подвох. Это настоящий удар.

— Говоришь так, словно всерьез это предложение рассматриваешь! — срываюсь, не веря в происходящее, будто подобное могло бы быть исключительно кошмарным сном.

— Ну да… Рассматриваю. Он не такой, как Нечаев. Другой.

Настя оправдывается. А я задыхаюсь.

— Какой еще другой? Это одна банда! Тебя мама за него на опеку отцу перекинет!

— Да ну, Ага, не утрируй, — частит подруга испуганно. И тут же добавляет: — Ей знать необязательно.

— Ах, вот как… Секретик, значит… — изо всех гребаных сил пытаюсь не заорать. Безуспешно. — Это просто уму непостижимо! Ты соображаешь, куда идешь? Я буду за тебя переживать! Я с ума сойду! Слышишь? У меня «112» застрянет на быстром наборе!

— Агусь… — шепчет Настя крайне взволнованно. И признается, нанося мне еще один удар: — Марат мне очень нравится… Это не ранит тебя? Ну, если я с ним?..

Призраки всех великих личностей разом покидают меня. Хорошо, что Истомина смотрит на свои кеды и не видит моего лица.

— Нет. Не ранит, — выдаю ровно. Но чувствую себя преданной. — Это твой выбор. Делай, как считаешь нужным.

Подруга вздыхает и, разулыбавшись, вскидывает глаза.

— Давай в библиотеку пойдем завтра? — предлагает, горя воодушевлением, которое явно не с книгами связано. — А сегодня… Если что-то пойдет не так, я тебя наберу.

— Ладно. Как знаешь.

Разворачиваюсь и пилю к зданию гимназии.

— Ну, Агусь… — зовет Ися в попытках догнать. — Ты же не обиделась?

Еще раз десять этот вопрос задает. И я десять раз из гордости заверяю: «Нет». Но внутри за каждым таким разом болит нестерпимо.

Как она могла меня на него променять? В голове не укладывается.

Вечером, облачившись во все черное и кинув за плечи рюкзак, в который намерена трамбовать нужные книги, выхожу из дома и марширую к воротам той самой библиотеки.