Чтение онлайн

Боже… Дай…

Как там уголовник говорит?

Спаси и сохрани… Спаси и сохрани…

— Сдавайся, — перебивает тот самый уголовник, не оборачиваясь.

Смотрю ему в затылок. Со злости тыкаю острием ручки в спину. Она слишком широкая. Слишком крепкая. За ним я могла бы даже списать.

Но списывать мне не надо!

Я же знаю! Все знаю! Где это все?!

Снова и снова верзилу дырявлю. Пофиг, что мараю чернилами белую рубашку.

— Прекращай, — рычит Нечаев, сжимая кулаки и заставляя атакуемые мной мышцы бугриться и каменеть.

— А ты з-за-заткнись… — с трудом вывожу я.

Судорожно выдохнув, прижимаю кончик ручки к листку.

Т — тревога. Вот, что у меня в голове. Звуковая. Гормональная. Стихийная.

Что-то пишу… Но что?.. Шариковое острие рвет бумагу…

— Сдавайся.

Скриплю зубами и продолжаю.

— Сдавайся.

Ускоряюсь.

— Сдавайся.

Я — скала. Я — гений. Я — сама формула.

— Сдавайся.

Да чтоб тебя!!!

— Сдавайся.

Наблюдатель открывает окно. В спертое от духоты помещение поступает холодный уличный воздух. Но, увы, приносит он не свежесть. Запах.

Бензина, кожи, дыма и горечи. И меня в порыве штырит, как от яда.

— Сдавайся.

Внутри меня что-то рявкает. Нервы зажевывают смычок. Мелодия двоится. Троится. Доходит до оглушающего пика. Бахает по периметру эхом.

— Сдавайся.

И я…

Вскидываюсь и, перемахнув через парту, с грохотом сваливаю Егорыныча вместе с остальными предметами мебели на пол…

… — Я не понимаю, что с тобой случилось! — орет папа два часа спустя.

На меня можно. Юньки дома нет. А я выдержу. Так они считают.

Да мне и правда по барабану.

Пусть с синяками, но, тем не менее, и с самым гордым видом смотрю в стену. Смотрю и улыбаюсь. Нечаев от меня куда больше пострадал! Отметелила его на глазах у всех! А то, что на моей коже отбилось — все по собственной неосторожности. Он-то меня никогда не ударит. Никогда боли не причинит.

Еще шире улыбаюсь, стоит вспомнить, как важно удалялась с бойни, закинув на плечо ту самую сумку. Как утирающий кровь со своих кривых губ Егорыныч догнал. Как этот драный черт потребовал:

— Полосатого вернула. Сюда. Быстро.

— Фигушки, — протянула я нараспев.

— Я сказал, сюда, — двинул Нечаев с яростным наездом, выдирая у меня ту самую сумку. — Это зверь брата, — пояснил так же грубо. А вот позвал гада, как пятилетка: — Мистер Ужас, хей… Не бойся. Я не позволю ей тебя сожрать.

По моему телу неожиданно схлынула дрожь.

— Ой-вэй! — выдала с сарказмом, всплеснув «от умиления» ладонями. — Ми-тер Ужась, — передразнила сопливым голоском, попутно гримасничая. И вынесла вердикт: — Убожище! — За ним пожелание: — Улепетывайте оба!

— Сама вали, — отбил Нечаев со своей колокольни, накручивая стремную змеюку на руку и запуская под куртку, намереваясь там, очевидно, греть.

Я демонстративно сморщилась, выказывая всю гамму негативных чувств, и со всем достоинством ушла.

— Знаешь, еще три года назад я слушала, как Лидия Владимировна жалуется на Федора, — доносится до меня звенящий голос мамы, которая с какого-то перепугу заводит речь о своей коллеге и ее подорванном сынке. — И думала, что Лидия сама виновата. Что так воспитала, значит… Но, глядя на тебя, я просто теряюсь. Все теории, основы психологии, мой педагогический опыт — в хлам. У Лидии хотя бы сын… Но у нас-то дочь! Агния! Откуда это в тебе?! Что происходит?

— Пойдешь с нами на семейную терапию, — рубит отец.

— Это вам не поможет, — равнодушно отражаю я.

— Тебе поможет! — заявляет мама.

— Дудки.

— Что еще за слова?! Как ты с нами разговариваешь?! — взрывается папа. — Тебя выперли с областной олимпиады! За драку! А листы ты исписала такими ругательствами, которые не на каждом заборе встретишь! На школьную почту пришло письмо про прекращение допуска! Пожизненно!

— Знаешь, — подсвистывает мама. — Про сережки на день рождения забудь! Ничего не подарим, ясно? Наказана!

Но…

Сережки я получаю.

Длинные, с россыпью крошечных бриллиантов по тоненькой цепочке из белого золота и крупной каплеобразной жемчужиной на конце.

Нахожу подарок под своей подушкой ровно через неделю после той самой драки и через пять дней после того, как — упс! — бросила Горынычу в баул со спортивной одеждой подожженную петарду.

Агния Филатова: Это что?

Отправляю ему снимок сережек. На себе, конечно. В самом выгодном ракурсе.

Егор Нечаев: Чердак потек? Что за фотки?

Агния Филатова: Ты купил мне дорогущие сережки! Любишь меня, пупсик?

Егор Нечаев: Ты напилась, что ли? Я тебе — серьги??????? Ничего не покупал!!!!!

Цокнув языком, переворачиваюсь на живот, чтобы придавить разбушевавшихся в животе бабочек. Они грызут несильно. Но я так странно себя чувствую… По всему телу будто волны плывут — разной температуры, перекрестным течением, с водоворотами и хлесткими брызгами. То обжигают, то студят. То тащат на глубину, то выбрасывают на поверхность.

Щеки горят. А голова идет кругом. Я прикрываю глаза.

Агния Филатова: Занервничал, пупсик… Лю-би-шь…

Агния Филатова: Даже злиться не стану, что ты читал мои переписки.

Агния Филатова: Спасибо!

Егор Нечаев: Слышь, завязывай клоунаду!

Агния Филатова: Спасибо!!!

Егор Нечаев: Отвянь! Не то в бан кину!

Я отправляю хохочущий смайл. А следом — целующий.

Он — злющий.

Егор Нечаев: Придешь в себя, дай знать.

И блокирует меня.

Я только громче смеюсь. Тут же никакие признания не нужны. Найденного в архиве местного сайта объявления с проданными за день до моего дня рождения мужскими часами от пользователя Nechaev13 более чем достаточно, чтобы сложить картину воедино.

А-ха-ха. Ну дурачок же.

Мой ду-ра-чок. Мой.

Верный подданный.

Паж.