Чтение онлайн

Так что, когда Егорыныч возвращается, я просто выпаливаю:

— Ты читал мои последние посты?

Ну вот и все.

Можно, нельзя… А стрела выпущена. И ее уже не вернуть в колчан.

Когда огненная достигает брони Нечаева, мир сотрясает так, что картинка провисает за темнотой. Через мгновение и один сбитый вздох Егор смотрит все так же прямо, не снижая напряжения. С укором, злостью, вызовом. Но зарницы во мгле его глаз не оставляют сомнений: стрела дошла до живого.

— Читал, — фиксирует без каких-либо увиливаний.

Просто по факту. С тем же нажимом. Заставляя меня, глядя ему в лицо, лихорадочно прокручивать тот самый текст и пытаться понять, как он воспринял то или иное слово.

Только вот ничего понять, как я ни стараюсь, не получается.

По остекленевшей радужке бьют шквалы, но как их интерпретировать?

Я в себе-то не все осознаю. Голову безбожно штормит.

Дыхание переходит в короткие рваные рывки. Застревает в груди. Сдавливает горло. В животе, прямо под ребрами, собирается сосущая пустота, а ниже — так сильно ломит, будто в мышцы воткнули иглы. Ладони становятся горячими и влажными, аж липкими. По всей площади кожи ползут острые и твердые, будто камешки, мурашки. Кровь в точках пульса так клокочет, что кажется, эти места воспаляются до размеров шишек. Сердце с провалами дрифтует и на полной мощности газует, будто задалось целью уничтожить не только меня, но и весь окружающий мир.

Я вся — одна большая зона поражения, которую, кажется, уже не спасти.

Но как не сражаться?

— И?.. — тяну с явным намеком на продолжение. Хватит отмалчиваться. Мне нужна ясность. — Что скажешь?

Уголок губ Нечаева, едва заметно дрогнув, приподнимается.

Чего, блин? Ему смешно?!

— А что я должен сказать?

Это оглушает. Буквально лупит по мозгам. В ушах звон стоит, словно рядом саданули оркестровыми тарелками.

Зачем он так?!

Я ведь вижу, как в его глазах вспыхивает нечто резкое, глубокое, тревожное и невозможно яркое. Как он моргает — гораздо медленнее нормы, словно это банальное действие требует особого контроля. Как у него на шее проступают вены и раздувается синюшная «змейка» на виске, у того самого ока, под которым щемит нерв — значит, его сердце тоже рвануло. Как он стискивает лежащий на столе кулак — костяшки не только белеют, но и превращаются в горбатые пики. Как он прикладывает усилия, чтобы выдержать дыхание, неподвижность, и все равно дергается, с шумом выпускает воздух и, в конце концов, сорвавшись, отворачивается.

Я все еще молчу. С открытым ртом. Оцепеневшая.

Нечаев же… Облизав губы, грызет нижнюю до покраснения. А выпустив, усмехается.

Смотрит на меня и усмехается!

— Глянь, что Бодя прислал… — толкает налегке, но хрипловато.

Скользнув пальцами по экрану, находит нужный файл и разворачивает мобильник ко мне.

На видео крупным планом взят лопнувший белесый кокон, из прорехи которого лезут крошечные пауки. Зум отъезжает, и становится видно: тварей настолько много, что они почти сплошным полотном залепили одну из стеклянных стен террариума.

— Пошла жара, — слышится за кадром довольный и вместе с тем ехидный голос злодея Богдана-интригана. — Уже штук пятьдесят вышло, не меньше. Скоро будет шквал. До двухсот голов. Хах. Армия.

Ага. Ощущение, что эту армию высыпают на меня. Мурашкам места мало! Все так чешется, что хочется драть себя до крови.

Но я все еще сижу. Жду.

Не официанта. Но появляется именно он. С нашим заказом.

Егор убирает телефон. Давая обслуге то самое пространство — какая ирония! — откидывается на спинку дивана и пристает ко мне с дурацким вопросом:

— Ты руки мыла?

Я прищуриваюсь. Смотрю в глаза, на губы Нечаева и чувствую, что в помещении становится страшно душно. Однако я спускаюсь ниже. Притормаживаю, когда взгляд доходит до придерживающих край стола, все еще заметно напряженных крупных ладоней.

Терпение заканчивается вместе с уходящим прочь официантом.

Последняя капля.

Либо эти руки начнут меня обнимать. Либо все, точка.

— Ты собираешься предложить мне отношения? — начинаю самую лютую, масштабную и, несомненно, разрушительную бойню во всей этой чертовой Нечаево-Филатовской войне.

На этот раз Егорыныч не теряется. Он готов. Смеется, едва я озвучиваю вопрос — коротко, одним жестким залпом. Хотя в каждом мускуле лица и тела у него минимум один нерв коротит. Вижу не все. Но накал чувствую. Кажется, в воздухе даже появляется запах горелого.

— А я должен? — гасит, раздувая ноздри.

Моя грудь сдувается. До какой-то странной и, определенно, неполноценной формы, когда физически ощутимой остается лишь центральная часть. Там, где основная кость. Узкая полоска. Именно ее сводит, сдавливает и жжет, как будто в полость плеснули раскаленным ядом, который мало того что обжигает, еще и стремительно активирует свое фатальное действие.

Моргнуть не успеваю, как боль расползается во всему организму. Только за счет нее я его полностью чувствую.

— Ну? — долбит Нечаев. — С чего вдруг тебе, блядь, взбрело в голову, что я обязан? Что могут быть какие-то отношения?.. Я не понимаю, почему ты плачешь?!

Я тоже не понимаю. Не понимаю, что плачу, пока он это не озвучивает.

Медленно, дабы не подавиться собравшейся во рту слюной, сглатываю.

— Потому что мне надоело проигрывать! Хватит! Достало! — заряжаю, не думая о том, что на нас смотрит весь зал. — Ты вообще думал, чем эта война может закончиться? Называешь меня «встречной-поперечной», а сам каждый день под моей школой, в моем телефоне, на всех моих допах, в моей спальне! Пять лет! Пять гребаных лет, Нечаев! Мне все это осточертело, ясно? Я прекращаю! Прекращаю эту войну! Потому что по-настоящему силен не тот, кто бьет до последней капли крови, а тот, кто умеет остановиться первым. Я отменяю все свои слова, все свои угрозы, все обещания… Я выросла, Нечаев! Мне надоело играть в войнушки. Ты можешь продолжать с кем-то другим. А я хочу отношений. Нормальных человеческих отношений! И если ты не готов на этот гребаный шаг, если для тебя это что-то непостижимое, если не устраиваю я и моя фамилия… — останавливаюсь, чтобы хлебнуть воздуха. И со всей скопившейся злой неудовлетворенностью припечатываю: — Вали ты на хрен!!!

— Выбирай выражения, Агния, — рубит Егор ровным и от этого еще более опасным тоном. — Не смей так со мной разговаривать.

Меня хоть и передергивает от того страха, который он вызывает подспудно, но остановиться уже не могу. Как только лавина дрожи сходит, рвусь дальше в бой.

— Это все, что ты мне можешь сказать? Все, что тебя волнует? — усмехаюсь, грациозно стирая со щечек слезы. — Я думала, ты мужчина уже… Восхищалась тобой, — намеренно бью в самое уязвимое место. В его выпестованное гипертрофированное достоинство. — А ты, как оказалось, глупый трусливый мальчишка.

Нечаев вздрагивает, как будто я вбила ему в грудь нож. Подрывается, и спинка дивана, на котором он сидел, бахает в стенку декоративного ограждения. Он наклоняется, упирает ладони в стол и опаляет меня разъяренным взглядом.

— Следи за языком. Я тебе не мальчишка.

Я снова сглатываю и тоже подскакиваю, хоть ноги и отказываются прочно держать.

— Подавись своей войной! Ты ведь не думаешь, что можешь меня потерять? Уедешь, и все? Уезжай! Слышишь, Нечаев? Уезжай!!! Я тоже уеду! В Киев или в Японию… Куда угодно, куда предложат — вообще плевать! Я это сделаю. Сделаю сразу после выпускного, — кричу, пытаясь достучаться. — Если же я нужна, возьми на себя смелость появиться перед моими родителями, перед теми, кто следил за нашей войной на протяжении пяти лет… Приди на мой выпускной с цветами и станцуй со мной вальс! В противном случае я станцую его с другим! Начну встречаться с другим! Мораторий снят! А ты катись к черту! Потому что если ты попытаешься его избить, я приму это как подтверждение твоей мужской несостоятельности! Чертовой неполноценности! Не смей приближаться со своей войной, ты меня понял?! Иначе я пойду к твоему отцу, пойду к Яну!.. С меня хватит! Хватит, Нечаев!!!

«Думала, ты уже мужчина…»

«Восхищалась тобой…»

«А ты, как оказалось, глупый трусливый мальчишка…»

Задело?

Да к херам!

С чего бы мне париться из-за одного предвзятого и, однозначно, кривого мнения?! Мнения заносчивой Королевы, которая впала в очередную истерику, лишь потому что не получила свое!