Чтение онлайн

Очередную ли?..

«Ты не думаешь, что можешь меня потерять?»

Думаю. И от этого ломает так, что под угрозой оказывается само мое существование. То, что атакует весь гребаный организм — это даже не боль. Многим хуже. Кто не сталкивался, никогда не поймет. Я сам охренел. Уже по факту.

«Я тоже уеду!»

Все, что проживал «до», вдруг обесценилось. Через призму нового опыта теперь виделось надуманным или преувеличенным. Так, учебная тревога. Сейчас же случился реальный сбой. Всех систем. По всем, сука, уровням. Работа каждого органа нарушилась. Их просто начало выкручивать, стискивать, выжимать, простреливать, выворачивать, отвергать… Словно чертово тело задалось целью изничтожить само себя.

«Уеду, Нечаев!»

Суть даже не в Усманове. Я бы мог поехать за Филатовой в Киев. Хрен с ней, с Канадой. Но проблема ведь не в географии. Немезида поставила точку. На старых условиях я в ее жизнь вернуться не смогу. А к новым я, ясен хуй, не готов.

«Ты собираешься предложить мне отношения?»

После этой предъявы шибануло так, что до сих пор несет. В ушах звенит. Бросает то в жар, то в холод. Сердце срывается с креплений. Болтается, задевая все подряд. Промахиваясь с ударами, лупит то так сильно, что в глазах вспышки мерцают, то так слабо, что застывает, умирая, весь организм. Грудь сводит. Дыхание рвется на короткие колючие вдохи и быстрые надсадные выдохи. Кожа перегревается, начинает увлажняться и липнуть. По позвоночнику таскает ржавыми ножами. Содержимое желудка разбухает и стынет в лед. Холод и тяжесть — все, что я после каждой промывки мозгов этим вопросом ощущаю. Ни хрена удивительного, что в итоге доходит до колотуна.

И эта дрожь…

Мощная, разломная, основательная дрожь! От нее гасит круче всего. Хочется упасть на землю, прижаться всей площадью, каждым гребаным сантиметром… Только бы перестало крушить!

Страшно, ебать. До всепоглощающего и абсолютного ужаса.

Это ведь уже не просто эмоции. Это реакция выживания. Тупой животный страх, который прожигает каждую клетку.

Какие отношения, блядь?! Они невозможны!

И дело не в том, что она Филатова. Дело в ней.

Она — термоядерный заряд. От нее разносит.

«Если я нужна, возьми на себя смелость появиться перед моими родителями, перед теми, кто следил за нашей войной на протяжении пяти лет… Приди на мой выпускной с цветами и станцуй со мной вальс!»

Нет.

Я не стану.

И проблема не в смелости. Давление, претензии, условия, ультиматумы — все это мимо меня. Я такое не глотаю. Это, сука, против моей натуры.

И тем не менее…

«Станцую с другим! Начну встречаться с другим! Мораторий снят!»

От угроз Филатовой рвет. Как Чернобыль в апреле восемьдесят шестого. Соррян за чернушное сравнение, но иначе творящийся внутри меня ад не описать, так жжет внутренности, дробит кости, шпарит мышцы и выносит, к чертям, крышу.

Что это???

Тело вовсю реагирует, а вот мозг подключаться отказывается.

Без него в мясо.

Долбанутому сердцу, если так нравится пылать, исчезнуть бы уж, на хрен! Но оно, тварь, будто феникс. Яростно сгорая, восстает из пепла.

«…несостоятельный…»

«…глупый…

«…трусливый…»

«…мальчишка…»

Именно так я себя и ощущаю, обнуляя все те качества, которыми до недавнего времени гордился.

От этого еще сильнее бешусь. Сильнее корежит.

И мое нестабильное состояние — то убитое, то болезно-лихорадочное, то взведенное и даже откровенно злое — не ускользает от внимания ближнего круга.

Илюха косится, но помалкивает. Ян же, ясен пень, пробивает вопросами.

— Что с тобой? — спрашивает, пока возимся в гараже.

А я, мать вашу, не могу. Не могу ему сказать.

Как бы ни рвало изнутри, вынужден шхериться. И без разговоров чувство вины дожирает с тех самых пор, как брат месяц назад вернулся в страну. Смотрю ему в глаза и сам не въезжаю, каким непостижимым образом то, что стартовало как разбор за честь и достоинство семьи, скатилось в банальное предательство. Когда я, блядь, перекроился в паскудную крысу? Даже если никто никогда, как я просил, не вытряхнет перед Яном подробности моей личной истории с Филатовыми, сам себя уже не прощу.

Сам. Все, сука, сам.

Сам себе яму вырыл. Сам начал закапываться. Уже по горло в земле. А Немезида только и ждет, чтобы ушел с головой.

Крепкая семья — самый большой понт нашего времени. Это все, на что я должен ориентироваться. Особенно сейчас, когда внутри такой груз висит. Но я, блядь, хоть убей, не могу забыть Филатову.

Вина перед братом и подсадка на Немезиду — с таким набором не живут. По идее одна беда должна вторую уничтожить. Но ни черта. Каким бы кровавым ни был замес, конца ему не видно.

Смотрю Яну в глаза и, ненавидя себя, лгу:

— Да ни хера… Все еще жду ответы по клубам. На этом заклинило. Вот и дергаюсь.

Брат не сразу принимает. Какое-то время еще приходится выдерживать его цепкий взгляд. Прощупывает ведь до нутра.

Потому что небезразлично. Потому что готов спасать.

Только я скорее сдохну от сепсиса, чем позволю вытащить собравшуюся в душе гниль.

— Нормально все будет. Ты отлично себя показал, — убеждает меня Ян. — Еще выбирать будешь, чье предложение принять. Я уверен.

Выдавив подобие улыбки, киваю.

Илюха же опускает взгляд и без каких-либо левых интонаций всухую меняет тему:

— С этой стороны конский люфт. Надо разбирать. Делать. Иначе на разгоне будет швырять.

А становится так мерзко, что по груди поднимается реальная тошнота — медленная, горячая и неотступная.

Перед теми, кто в курсе ситуации, марку, как ни странно, держать проще.

И все же…

Чтобы чеканутая тяга не вышла из скрытой фазы, поднапрячься приходится.

Чилим толпой в клубе, когда сраный говноед Яббаров с блевотным пафосом читает блог Филатовой:

— «Все, чего я хочу — бы. Обнять бы. Поцеловать бы. Прижаться бы. Не отпускать бы. Почувствовать бы, что в мире реально есть нечто большее, чем короткие вспышки и жесткие откаты. По-настоящему бы… Но, увы. Увы!»

Все, естественно, гогочут. А я, сука, с трудом сдерживаюсь, чтобы не расквасить говноеду рожу. Плечи дергаются и застывают. В напряженных мускулах моментально разливается боль, будто я полдня перекатывал здоровенные внедорожные скаты, хотя тренировок у нас давно нет.