Чтение онлайн

Давид смотрит на своих бравых ребят. На их бородатые, обветренные физиономии. Он представляет, как они начинают хором петь «Ой, то не вечер» или «Калинку-малинку». Картина выходит настолько удручающая, что он фыркает.

— Ага, щас. Если вы петь начнёте, он нас точно всех растопчет! — качает он головой. — У него и без того стресса, а тут вы со своими голосами… Может, кто из служанок петь умеет? Найдите кого-нибудь! Быстро!

Гвардейцы, почуяв возможность свалить с глаз долой, бросаются выполнять приказ. Они исчезают в доме, и вскоре оттуда доносятся взволнованные голоса и визг.

Кабанский остаётся наедине со страусом. Он садится на пенёк, который стоит у забора, и злобно рассматривает птицу.

— Смотри мне, пернатый урод, — говорит он тихо. — Если молока не дашь — на чахохбили тебя пущу. Найду грузинского повара, он тебя так разделает, пальчики оближешь.

Страус перестаёт щипать траву. Он медленно поворачивает голову и смотрит прямо на Кабанского. Взгляд словно говорит: «Кто ещё кого на еду пустит».

Кабанский отводит глаза первым. Чёрт, даже птицы его не боятся. Он потирает шишку на лбу, чувствуя, как под кожей пульсирует боль. Злость — тупая, бессильная — клокочет где-то внутри. Не на птицу, нет. На ситуацию. На Скорпионова.

Какое, на фиг, птичье молоко? Это же бред сивой кобылы! Сказки для детей! Но в том-то и дело, что Скорпионов — не ребёнок. К тому же сам предложил экспертизу провести.

Он — тот ещё псих, способный на абсолютно любую дичь. И если он говорит, что добыл птичье молоко… что он знает секрет… то, чёрт побери, он наверняка его и добыл. С этого психа станется.

А значит, Кабанский отстаёт. Снова. Этот выскочка, этот графчик, уже и разломы закрывает, и бандитов давит, и молоко какое-то птичье, твою налево, добывает. А он, Кабанский, сидит в своей полуразвалившейся усадьбе с шишкой на лбу и смотрит на тупую птицу.

Нет. Так не пойдёт. Надо постараться. Надо разгадать этот дурацкий секрет. Ради молока? Да чёрт с ним, с молоком! Ради того, чтобы не выглядеть полным идиотом в глазах Скорпионова.

Он поднимается, снова смотрит на страуса.

— Ладно, пернатый. Пободались. Теперь будем думать.

В этот момент из дома вываливаются гвардейцы, таща за собой молоденькую горничную Машку. Она испуганно таращится, то на барона, то на огромную птицу.

— Она, барин! — торжественно объявляет Гришка. — Машка в церковном хоре пела! Голос чистый!

Кабанский смотрит на перепуганную девушку.

— Ну? — говорит он. — Спой ей что-нибудь. Ласковое. Колыбельную, что ли.

Машка глотает, кивает. Она делает неуверенный шаг в сторону страуса, складывает руки на животе и, закрыв глаза, начинает тихонько, дрожащим голосом:

— «Баю-баюшки-баю, не ложися на краю…»

Страус перестаёт жевать. Он поворачивает голову к источнику звука. Его клюв приоткрывается. Кабанский замирает надеясь. Может, в этом что-то есть?

Птица делает шаг к Машке. Ещё шаг. Потом резко дёргает головой и громко, резко шипит, вытягивая шею.

Девушка вскрикивает и отскакивает за спину Степана. Песня обрывается.

Страус, удовлетворённо фыркнув, во всяком случае так кажется Давиду, возвращается к своему занятию — щипанию травы.

Кабанский медленно выдыхает. Нет. Не колыбельная. Может, не то? Или не так? Или… это вообще не про пение?

Он садится обратно, подпирает голову руками. Шишка пульсирует. Надо думать. Обязательно надо что-нибудь придумать.

Иначе Скорпионов его снова обскачет. А этого Кабанский допустить не может.

Сижу на гальке, на том самом пляже, где мы с Котовым сражались с громадным, склизким кальмаром. Солнце припекает, камни тёплые. Закрываю глаза, и в памяти всплывает тот бой: брызги солёной воды, щупальца, молнии от оружия Ярослава.

Кажется, это было так давно! Хотя прошло-то… Странно, как время растягивается, когда каждый день насыщен под завязку.

Ярослав, кстати, на связь не выходит. Ни звонка, ни письма. Обещал охотников прислать, как найдёт подходящих. Ну ладно, раз обещал — пришлёт. Котов вроде надёжный парень, не из тех, кто бросает слова на ветер.

Открываю глаза и снова смотрю на море. Оно сегодня спокойное, ласковое, переливается всеми оттенками синего и бирюзового. И на пляже — картинка.

Несколько девушек, видимо, местных или приезжих отдыхающих, загорают неподалёку. Бикини, откровенные, яркие. Упругие загорелые попки, длинные ноги, смех, долетающий с порывами ветра. Красиво. Очень красиво.

Я позволяю себе несколько минут просто созерцать, наслаждаться видом. Мир-то не только из разломов, долгов и подлых интриг состоит. Есть в нём и такое — простое, понятное, приятное.

Потом отворачиваюсь и возвращаюсь к делу. Я здесь не просто так загорать приехал, хотя пляж действительно отличный. В руках у меня небольшая стеклянная бутылочка с пробкой.

Внутри — жидкость, похожая на мутноватую воду, но от неё исходит слабое, но ощутимое покалывание в пальцах, даже через стекло. Муравьиная кислота. Та, которую я обменял на металл.

Я уже провёл базовые тесты дома. Да, она растворяет известняк, хоть и не так быстро, как соляная. На кожу, разумеется, тоже не надо, чтобы попадала, кислотой её не просто так называют. Пахнет при этом она странно, не как обычная кислота. Но главное — от неё исходит магия.

Чёткое, неспокойное излучение. Значит, её свойства не ограничиваются простой химией. Там есть что-то ещё. Видимо, придётся везти профессионалу, самому не разобраться. Но перед этим… можно пару полевых экспериментов провести. Аккуратно.

Ради интереса я наклоняюсь, нахожу на камне высохшую водоросль. Аккуратно, с помощью стеклянной пипетки, капаю на неё одну крошечную каплю.

Раздаётся тихое шипение. От водоросли поднимается едкий дымок, и через секунду на её месте остаётся лишь небольшое чёрное пятно и дыра в камне, будто её выжгли лазером. Сила.

Тут мимо моих ног, шурша по гальке, спешно пробирается мелкий крабик, сантиметров пять в диаметре. Суетливо перебирает лапками, торопится по своим крабьим делам. Зависаю на секунду, а потом продолжаю эксперименты.

Ищу, куда бы ещё капнуть этого «зелья». Я снова набираю в пипетку кислоты, целюсь, чтобы капнуть на пустую ракушку, но камень под ногой неожиданно сдвигается, я вздрагиваю, и из пипетки выливается не капля, а приличная, жирная струя.

И вовсе не на ракушку. Прямо на краба.