Чтение онлайн

С хрупаньем и хряском провернулся ключ в замочной скважине. Не обитая дверь открылась со странным звуком. Наверное, так зевает голодный лев перед охотой. Выспаться выспался, а в желудке - ветер.

– Жанюсик, ты где?
– под грохот двери спросил из прихожей Топор.

– Ты не можешь без этих звуков?!

– Чего?

– Не захлопывай дверь! Прямо по мозгам! У меня разваливается голова... Надвое... От всех вас...

На стол, сиротливо стоящий в углу комнаты в окружении сонма из четырех погнутых и засаленых раскладушек, Топор вывалил из сумки полиэтиленовые пакеты молока, две буханки серого хлеба, палку вареной колбасы диаметром с голову ребенка и семь банок кильки в томате.

– Идиот!
– не сдержалась Жанетка.
– Ты будешь кильки в томате запивать молоком?

– А что?
– искренне удивился Топор.
– Разве не вкусно?

Зубами он отгрыз угол синего, медузой переваливающегося на ладони пакета, и жадно отхлебнул.

– А вы уже здесь?
– перепугал компанию поэт Бенедиктинов.

Никто даже не услышал, как он вошел. Будто сквозь замочную скважину просочился.

– Вот. Я принес, - бережно выложил он на стол банку крабов и пакетик с нарезкой германской солями.
– Икры в этом городе, к сожалению, нет. Я не знаю, почему...

От вида банки с распластанным на этикетке алым крабом Жора Прокудин чуть не сказал: "На тебе, Жанетка, деньги на билет - и вали в свою Москву!" Но он пересилил себя.

– Без картошки не пойдет, - со знанием дела произнес он и сунул в холодную руку Бенедиктинова две мятые купюры.
– Иди купи пять кило картохи, сковородку, бутылку подсолнечного масла и соли. Гулять - так гулять...

– Дай ему на водку, - попросил Топор, еле оторвавший рот от пакета.

– Молоко на губах не обсохло!
– сказал правду Жора Прокудин.

Синие губищи Топора, лишь чуть-чуть опавшие после избиения, были с белым налетом.

– Дай хлебну, - забрал Жора у него пакет и с первого глотка чуть не поперхнулся.
– Оно ж прокисшее!

– Разве?

От двери вернулся поэт Бенедиктинов и смущенно попросил:

– Извините, но, видите ли, здесь не хватит на все... Картофель, сковородка, бу...

– У тебя, что, своих денег нет?
– не оборачиваясь к нему, спросил Прокудин.

– В какой-то мере, знаете ли, есть, но...

– Вот и добавь своих или ты где отдельно питаться будешь?

– Но у меня последние, а еще...

– Иди-иди. Родина тебя не забудет!

За спиной Жоры Прокудина не раздалось ни единого звука, но он и без этого почувствовал, что Бенедиктинов ушел. Всегда приятно повелевать людьми. Впрочем, таким, как бенедиктинов, не очень. Они слишком легко подчиняются.

– Где ж ты, Топор, такое молоко взял? Корова, которая его дала, умерла, наверное, еще при Хрущеве...

– Сказали, что свежее...

– Мел они, что ли, в него засыпали?

– Жора, мне нужны деньги, - напомнила о старом Жанетка.
– Я не буду участвовать в ловле твоего банкира. Я выбываю из игры...

– Мел... Мел... Мел, - задумчиво повторил Жора Прокудин.
– Мел и молоко... Возможность заработать пятьсот долларов в месяц каждому! На работу ходить не нужно! Приносишь банку и получаешь вдвое больше, чем оставил в залог!..

– О чем это он?
– открыл рот Топор.

– Не видишь?.. С ума сошел, - тряхнула грязными, пахнущими поездным дымом волосами Жанетка.
– Крейзи!

– Будут тебе деньги!
– швырнул пакет на стол Жора Прокудин.

По хлебу, по банкам кильки и пакетику с нарезкой салями брызнула смесь сыворотки и кусочков свернувшегося молока. Особенно хорошо она смотрелась на неестественно красной колбасе.

– Без денег вообще жить тошно, - по-ораторски махнул рукой Жора Прокудин.

Получилось эффектно и к месту. Как на митинге перед стотысячной толпой Не хватало только девяносто девяти тысяч девятьсот девяносто восьми слушателей. Но два уже стояли перед ним. Топор с яростью голодающего вгрызался в горбушку хлеба, а Жанетка стояла с видом дочери, впервые узнавшей, что ее отец - это не отец, а отчим.

– Мне нужны деньги сегодня, - с вызовом произнесла она.

– Всем нужны сегодня... А будут - завтра. Но это я тебе точно обещаю! Я слишком хорошо знаю человеческую природу. Думаю, что черняковцы не слишком отличаются от остального земного народонаселения...

– А этот... Гвидонов, - вспомнил Топор.
– Ты его не нашел?

– Найду! Обязательно найду! Только нужны две вещи: время и деньги, деньги и время...

– Время - деньги, - услужливо повторила за Топора память уже однажды слышанную им умную фразу.

– Это у капиталистов они - синонимы. А в России мы их разорвем!.. Время и деньги! Время и деньги!

Глава сорок третья

СКАЛА ИГРАЕТ В ФУТБОЛ... ПО-МЕЛКОМУ...

Дегтярь соврал Лялечке о сломавшихся "жигулях", У него вообще ложь получалась лучше правды. Правда требовала какого-то усилия над собой, требовала преодоления невидимого, но что-то уж очень прочного барьера. Ложь скользила будто шайба по льду. Легкий щелчок - и она уже на стороне собеседника.

Забравшись в свои "жигули" и выждав, пока отъедет Лялечка, Дегтярь тоже последовал за ней в офис. Затесавшись в толпу зевак, он отыскал среди случайных людей одного неслучайного, в этой же фирме работающего, и длинной цепью вроде бы бестолковых вопросов выудил у него главное: во время взрыва в офисе не было Марченко. Все остальные коммерческие директора Рыкова общим числом три присутствовали, а директора номер четыре, то есть Марченко, не было и в помине.

Его "ауди" шестой модели подъехал к толпе только когда она начала редеть. Вальяжно, по-барски Марченко выбрался из машины и даже не дрогнул лицом при виде обугленных останков рыковского "мерседеса", вокруг которого выписывали круги следователи и репортеры.

Проходя мимо дегтяревского знакомца, он скупо спросил:

– Шеф не погиб?

– Нет-нет!.. Ни одной царапины!

– А растрезвонили по "мобиле"! Сор-роки!

В его мощной размашистой походке, в посадке головы, в холодных глазах, насквозь пропитанных презрительностью, даже в распахнутом по-особому, как-то смело, пиджаке читалась недюжинная внутренняя сила. Дегтярь уважал таких мужиков. Он и сам себя к ним причислял. По-всему чувствовалось, что Марченко знал себе цену, знал, чего хочет от жизни и, скорее всего, именно это и получал.

Сквозь окна офиса, на которых были испуганно вздернуты жалюзи, Дегтярь разглядел, как он вошел в одну из комнат, небрежно пожал руку Барташевскому и отвернулся, как от пустого места. И тут же вокруг него, как волны вокруг скалы забегали клерки. Марченко подписывал какие-то бумаги, небрежно поджав нижнюю губу, отвечал на телефонные звонки и попеременно бросал взгляды то на обитую черным дермантином дверь, то на часы. То на дверь, то на часы.

Минут через двадцать из-за двери вышла Лялечка. У нее был вид разъяренной пантеры. Она не ответила на приветствие Марченко и молнией вылетела из кабинета. Наверное, где-нибудь в соседнем дворе стояла ее "вольво", но Дегтярю была безразлична и эта "вольво", и Лялечка.