Чтение онлайн

Очень, очень интересно.

Серафима вдруг отвела взгляд. Резко, будто поймала себя на чём-то неправильном. Сделала шаг назад, потом ещё один, и я увидел, как она собирает себя по кусочкам. Натягивает обратно маску, которая на минуту дала трещину. Расправляет плечи, поднимает подбородок, возвращает в глаза привычный холод.

И у неё почти получилось. Вот только румянец на щеках никуда не делся. И дыхание было чуть чаще, чем нужно для полного контроля.

– Значит так, Морн, – голос её снова стал холодным, но уже без прежней остроты. Как нож, который затупился о что-то неожиданно твёрдое. – Ты устроил драку у ворот. Покалечил троих стражников. Оскорбил представительницу дворянского рода.

– Когда ты так перечисляешь, звучит очень внушительно, – я обольстительно улыбнулся. – Неплохой результат для первого дня в Сечи, согласись?

– Это не…

– Не комплимент, я знаю. Ты уже дважды это говорила. Начинаю замечать закономерность.

Она осеклась. Рот приоткрылся, закрылся, на скулах проступили красные пятна.

– Мы ещё не закончили, – сказала она, и в голосе было что-то похожее на угрозу. Или на обещание. Или на попытку сохранить лицо, которое уже не очень-то сохранялось.

– Я на это надеюсь, – ответил я. – Было бы обидно на этом остановиться.

Она бросила на меня последний взгляд, после чего развернулась и пошла к воротам.

Не побежала. Шла ровно, размеренно, чеканя шаг так, будто каждое движение было заранее отрепетировано. Спина прямая, голова высоко, ни намёка на смущение или поспешность. Идеальная аристократка, которая просто закончила скучный разговор и ушла по более важным делам.

Вот только я видел, как она сжимает кулаки, и как шаг, который начался размеренным, к воротам стал заметно быстрее.

Серая мантия мелькнула в проёме и исчезла за поворотом.

Я стоял и смотрел ей вслед, чувствуя, как холод окончательно отпускает. Тепло возвращалось волнами, болезненными и приятными одновременно, и пальцы на ногах начали покалывать так, будто в них воткнули сотню мелких иголок.

Кровообращение восстанавливалось, и это было больно, но в хорошем смысле. В смысле «ты ещё жив, придурок, и даже ничего не отморозил».

Хорошая новость – ампутация мне не понадобится.

Плохая новость – я, кажется, только что влип во что-то, из чего будет сложно выбраться.

Хотя, если подумать, это тоже может быть хорошей новостью. Зависит от точки зрения.

Тем временем площадь ожила.

Не сразу, а с задержкой, как бывает после грозы, когда люди ещё несколько секунд стоят и смотрят на небо, не веря, что всё закончилось. Потом кто-то выдохнул, кто-то хмыкнул, и тишина лопнула, как мыльный пузырь.

– Это что сейчас было? – спросил кто-то справа, и голос звучал так, будто человек не до конца верил собственным глазам.

– Озёрова, – ответили слева. – Она… она ушла. Просто взяла и ушла.

– Да ладно. Та самая Озёрова? Которая в прошлом году Хромому Гришке три пальца отморозила за то, что он не так посмотрел?

– Она самая.

Голоса наползали друг на друга, путались, захлёбывались. Кто-то присвистнул, кто-то заржал, нервно и коротко. Толпа загудела, как потревоженный улей, и в этом гуле я различал обрывки фраз: «…видал, как она покраснела?», «…а он стоит и лыбится…», «…ушки, говорит, тебе идут…», «…либо он псих, либо у него стальные яйца…».

Последнее мне понравилось. Надо будет запомнить для мемуаров.

Ко мне подошёл Петро.

Выглядел он паршиво, и это ещё мягко сказано. Рожа опухла и начала наливаться лиловым, обещая к вечеру превратиться в нечто среднее между перезрелой сливой и задницей павиана. Один глаз заплывал, нос распух и торчал на лице как варёная картофелина, а из ноздрей всё ещё сочилась кровь, которую он размазывал грязной тряпкой.

– Слышь, – он говорил гнусаво, из-за чего слова выходили смешными и невнятными. – Ты это… ну…

Замолчал. Пожевал разбитыми губами. Сплюнул под ноги сгусток крови.

– Чего хотел? – спросил я.

Он потоптался, переступая с ноги на ногу, и почесал затылок свободной рукой. Для человека, который пару минут назад пытался раскроить мне череп топором, он выглядел на удивление смущённым.

– Ну, это. Насчёт топора. Погорячился. Бывает.

Я молча смотрел на него и ждал продолжения.

– Тут так заведено, понимаешь? – он развёл руками. – Приезжает всякий народ. Кто с понтами, кто без. Кто думает, что раз из столицы, так ему все тут в ножки кланяться должны. Надо ж как-то понять, кто чего стоит. Ну и… проверили тебя, короче.

– Проверили, – повторил я без выражения.

– Ага. На вшивость, типа. Мы ж не собирались по-настоящему… ну, там, калечить или чего. Так, поколотили бы немного, объяснили бы, как тут дела делаются. И успокоились. Местный обычай, можно сказать.

Занятный обычай. Интересно, много ли «проверенных» потом откапывали в канавах за городской стеной.

– И как? – спросил я. – Проверили?

– Угу, – он скривился, и непонятно было, от боли или от попытки изобразить что-то вроде улыбки. – Руки есть. Башка варит. Не ссышь. Тут таких уважают.

Он шмыгнул разбитым носом, поморщился от боли и отбросил тряпку в пыль.

– А эта, – он понизил голос и мотнул головой в сторону ворот, туда, где скрылась Серафима. – Озёрова. Она тут три года уже. И три года все от неё шарахаются как от чумной. Серьёзно. Психованная баба, ей слово скажешь не то – и всё, стоишь как дурак, пока не оттаешь. Если оттаешь вообще.

Он посмотрел на меня, и в маленьких заплывших глазках мелькнуло что-то похожее на уважение. Или на опаску. Или на смесь того и другого, которая в этих местах, видимо, заменяла нормальные человеческие отношения.

– А ты ей вот так, – он покрутил пальцем у виска. – Прям в лоб. Ушки, говоришь, идут. И она… она чё, реально покраснела?

– Похоже на то.

– Ну ты даёшь, – он покачал головой и тут же скривился, схватившись за висок. – Ты либо везунчик, какого свет не видывал, либо совсем отбитый на всю голову. Третьего не дано.

– Почему не дано? Может, я и то, и другое сразу.

Петро хмыкнул, постоял ещё секунду, разглядывая меня как диковинную зверушку, и побрёл к своим, бормоча что-то под нос. Походка у него была неуверенная, и пару раз он качнулся так, будто вот-вот упадёт.