Чтение онлайн

Засыпкин улыбнулся.

— Господин Морн, речь идёт об обвинении в убийстве. Это не мелкая кража и не порча имущества. Закон требует содержания обвиняемого под стражей.

— Закон также требует гарантий сохранности обвиняемого до суда.

Я не отвёл взгляда и заставил себя говорить спокойно.

— Учитывая, что главный свидетель обвинения лично заинтересован в исходе дела, я не уверен, что в вашей тюрьме с моей собственностью ничего не случится.

Уголок рта у Засыпкина дёрнулся. Улыбка никуда не делась, но глаза на секунду стали другими. Холодными, злыми. Крыса поняла, что её видят насквозь, и ей это очень не понравилось.

Попал. Прямо в яблочко попал.

Что, лысый, не ожидал? Думал, мальчишка не догадается, зачем тебе так срочно нужен голубь в камере? Думал, я поверю в справедливый суд и гарантии безопасности? Ну извини, что разочаровал.

Потому что мы оба прекрасно понимали, что произойдёт, если Сизого заберут в камеру. К утру он будет мёртв. Напал на охранника при попытке побега, пришлось применить силу, ну не рассчитали немного, с кем не бывает. Очень печально, господа, но правосудие восторжествовало. А мёртвые, как известно, не дают показаний и не рассказывают про охотников, ошейники и продажу химер в рабство.

Чистая, аккуратная работа. И никаких свидетелей.

— И что вы предлагаете? — голос Засыпкина был ровным, но улыбка стала натянутой.

— До вынесения приговора Сизый остаётся со мной. В моей комнате в таверне, под моим присмотром.

— Это невозможно.

— Я даю честное слово дома Морнов.

На площади снова стало тихо.

Честное слово великого дома. Каждый ребёнок в Империи знает, что это значит. Морны, Волковы, Северные и остальные из большой дюжины не нарушают данного слова. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. На этом стоит вся система союзов, договоров и клятв, которая держит Империю вместе уже четыре сотни лет.

И я только что поставил эту систему на кон ради голубя с паршивым характером и рабским клеймом под крылом.

Отличное решение, Артём. Просто блестящее. Отец будет в восторге, когда узнает.

Засыпкин молчал. Я видел, как он прикидывает расклад. Отказать означало публично усомниться в слове Морнов. Даже для провинциального магистрата это было слишком, потому что слухи расходятся быстро, а великие дома не забывают обид.

Согласиться означало выпустить добычу из рук, пусть и временно.

Он бросил быстрый взгляд куда-то вверх. На третий этаж магистрата, на крайнее окно справа. Я не стал оборачиваться. И так знал, кто там стоит и чьего одобрения он ищет.

Пауза тянулась несколько секунд. Потом Засыпкин медленно кивнул.

— Хорошо. До завтрашнего утра. Приговор будет оглашён на рассвете, здесь же, на площади.

Он махнул рукой, и стражники неохотно расступились, освобождая проход.

— Но учтите, господин Морн, — добавил он уже нам в спины, и голос его стал жёстче. — Если химера попытается сбежать, это будет расценено как признание вины. И как нарушение слова дома Морнов.

Я не ответил. Просто пошёл к выходу с площади. Марек и Соловей двинулись следом, ведя Сизого между собой. Голубь шёл молча, опустив голову, и не смотрел ни на кого.

Мы выиграли несколько часов. До рассвета. Теперь нужно было придумать, как их использовать.

Толпа расступалась перед нами так, будто мы были прокажёнными. Люди шарахались в стороны, прижимались к стенам домов, закрывали детям глаза. Одна баба в засаленном переднике перекрестилась так размашисто, будто мимо неё провели самого Нечистого. Другая сплюнула нам вслед и что-то прошипела про «тварей поганых». Мужик с тележкой, гружёной капустой, вообще развернулся и покатил в обратную сторону, лишь бы не оказаться на нашем пути.

Я не оборачивался, но спиной чувствовал эти взгляды. Сотни глаз, и в каждом одно и то же: убийца, тварь, нелюдь. Час назад половина этих людей даже не знала, кто такой Сизый. Теперь они были готовы забить его камнями прямо на площади, если бы кто-нибудь первый бросил.

Засыпкин своё дело знал, этого у него не отнять. Хороший спектакль, качественная режиссура, правильно расставленные акценты. После такого представления полгорода будет уверено, что Сизого надо повесить, а вторая половина добавит, что лучше бы сжечь, для надёжности. И пепел развеять над рекой. И реку потом осушить, на всякий случай.

— Сюда.

Марек свернул в узкий проход между лавкой кожевника.

— Через переулки быстрее, — добавил он, не оборачиваясь. — И меньше глаз.

Разумно. По главной улице нас будут провожать плевками до самой таверны, а здесь хотя бы можно идти, не уворачиваясь от летящей в лицо гнили. Хотя гнили тут и так хватало, просто она лежала на земле, а не летела по воздуху.

Мы нырнули в лабиринт задворок, и город сразу стал другим.

Здесь не было ни мощёных улиц, ни нарядных вывесок, ни торговцев с лотками. Только узкие проходы между глухими стенами, заваленные всем тем, что приличные горожане не хотели видеть у себя перед домом. Битые горшки, рваные мешки, какие-то доски, которые, похоже, гнили тут ещё со времён прошлого императора. В одном углу громоздилась куча тряпья, и я не сразу понял, что это не просто тряпьё, а чей-то ночлег. Кто-то жил прямо здесь, среди крыс и помоев, и, судя по запаху, давно не утруждал себя поисками отхожего места.

После раскалённой площади прохлада казалась почти приятной. Почти. Если не думать о том, чем именно тут пахнет.

Мы свернули налево, потом направо, потом ещё куда-то, и я быстро потерял ориентацию. Марек вёл уверенно, будто всю жизнь прожил в этих крысиных норах. Интересно, откуда он так хорошо знает городские задворки? Хотя нет, лучше не спрашивать. У старых гвардейцев всегда есть свои секреты, и не все из них приятно слушать.

Сизый шёл между мной и Мареком, и смотреть на него было тяжело.

Капюшон надвинут на глаза, плечи ссутулены, когти тихо цокают по булыжникам. После площади из него будто воздух выпустили. Весь этот яд, вся эта колючесть, все эти «чё пялишься» и «пошёл к чёрту» — всё куда-то исчезло, и осталась только оболочка. Пустая, серая, молчаливая.

Он не огрызался. Не ругался. Даже не смотрел по сторонам. Просто переставлял ноги и глядел себе под ноги, будто там было что-то очень интересное. Или будто боялся поднять взгляд и увидеть в наших глазах то же самое, что видел в глазах толпы.

Я хотел что-то сказать, но не знал что. «Не переживай, всё будет хорошо»? Враньё. «Мы тебя вытащим»? Пустые слова. «Я тебе верю»? Это он уже знал, иначе мы бы сейчас не шли по этим вонючим переулкам, а я бы торговался с Засыпкиным о цене его шкуры.

Так что я просто шёл рядом и молчал. Иногда молчание говорит больше, чем слова. А иногда оно просто означает, что ты не знаешь, что сказать. Сейчас был второй случай.

Соловей замыкал нашу процессию. Шёл легко, почти беззвучно, и только по тому, как он то и дело оглядывался назад, было понятно, что расслабляться он не собирается. Двадцать пять лет в таких переделках учат не доверять тишине.