Чтение онлайн

Кто-то в толпе охнул. Какая-то баба в первом ряду громко запричитала: «Господи, спаси и сохрани!» — и перекрестилась так размашисто, что заехала локтем соседу в бок. Мужик рядом с ней сплюнул и выругался вполголоса.

Толпа гудела. Шёпот расползался волнами, и я ловил обрывки: «…говорила же, нелюдь…», «…своих порешил, представляешь…», «…а с виду такой тихий…».

Я слышал, как Сизый рядом со мной дышит. Тяжело, с присвистом, будто воздух застревал где-то в горле и не хотел идти дальше. Чувствовал, как он дрожит всем телом — мелкой, частой дрожью, которая бывает не от страха, а от усилия. От того, что каждую секунду приходится удерживать себя на месте, когда всё внутри кричит: беги, прыгай, рви.

Марек стоял рядом, и его рука лежала на плече голубя как якорь. Тяжёлая, надёжная. Единственное, что не давало Сизому сорваться и броситься на помост прямо сейчас, при всех.

— А выжившие были? — подал голос старик в судейской мантии.

О, судья решил поучаствовать. Наверное, чтобы не выглядеть совсем уж декорацией.

— Двое, ваша честь.

Клинов повернулся к судьям и прижал руку к груди. Жест получился каким-то церковным, благостным. Мученик, несущий тяжкую правду.

— Самочка молоденькая, Лаской звали.

При этом имени Сизый дёрнулся так, будто его ударили. Резко, всем телом. Марек усилил хватку, и я услышал тихий хруст — то ли ткань камзола, то ли что-то в плече голубя.

— Совсем в шоке была, бедняжка, — продолжал Клинов, и голос его стал мягче, сочувственнее. — Плакала, тряслась вся. Мы её укутали в одеяло, воды дали. Она всё повторяла что-то, но разобрать было нельзя. Видно, рассудком тронулась от того, что увидела.

Красивая деталь. Одеяло, вода, забота. Показывает, какие они были добрые и человечные, эти караванщики. Как переживали за бедную химеру. Не упоминает только ошейник-подавитель и клетку, в которую её потом засунули.

— А этот…

Клинов указал в нашу сторону и сотня пар глаз тут же упёрлась в нас.

— Этот стоял над телами.

Пауза. Клинов опустил руку и покачал головой, будто до сих пор не мог поверить в то, что видел.

— И смотрел на нас. Спокойно так смотрел, понимаете?

Голос у него дрогнул. Красиво так, правильно, в нужном месте.

— Будто ждал, когда мы подойдём. Будто… — Он сглотнул. — Будто гордился тем, что сделал.

Толпа загудела. Не просто зашепталась, а именно загудела, как растревоженный улей. Я ловил обрывки со всех сторон:

— … говорил же, нелюдь, они все такие…

— … троих своих же порешил, а потом стоял и любовался…

— … морда-то какая наглая, вы гляньте на него…

— … а я слышала, они человечину жрут, когда голодные…

Последнее было уже полным бредом, но какая разница? Толпа не думает, толпа чувствует. А чувствовала она сейчас то, что ей велели чувствовать: страх и отвращение к твари, которая убивает своих.

— Мы попытались его задержать, — продолжал Клинов, и теперь в его голосе звучала горечь. — Окружили, хотели связать, отвезти в город для разбирательства. Но он напал.

Снова пауза. Снова скорбное покачивание головой.

— Двоих моих ребят покалечил, прежде чем мы сумели его скрутить. Одному руку сломал в трёх местах, другому — челюсть. До сих пор шепелявит, бедолага.

Деталь про шепелявого — хороший штрих. Конкретный, запоминающийся. Придаёт истории достоверность. Наверное, у Засыпкина и правда есть какой-нибудь шепелявый знакомый, которого можно предъявить при необходимости.

— А ночью перегрыз верёвки и сбежал. Мы искали, но… — Клинов развёл руками. — Темень, лес кругом. Куда там.

— Что стало с Лаской? — спросил старик-судья.

При звуке этого имени Сизый издал звук. Тихий, горловой, похожий на всхлип. Или на рычание. Или на то и другое сразу.

— Её забрали химеры из Союза, — ответил Клинов. — Приехали через пару дней, когда мы добрались до ближайшего города и отправили весточку. Больше я её не видел.

Он помолчал и добавил тише, будто только для судей:

— Надеюсь, она оправилась. Хорошая была девочка. Добрая.

Красиво врёт. Складно, уверенно, с деталями и эмоциями. Каждое слово выверено, каждая пауза на месте. И главное — проверить невозможно. Столько лет прошло. Караван давно разъехался кто куда, хозяин помер, обозники разбрелись по Империи.

Засыпкин кивнул с видом человека, который услышал именно то, что ожидал. Скорбно, понимающе, с лёгкой ноткой «как же это всё ужасно, но правосудие должно свершиться».

Хорошо спелись, сволочи. Прямо дуэт.

— Благодарю вас, господин Клинов. Ваши показания записаны.

Засыпкин произнёс это тоном школьного учителя, который доволен ответом ученика. Кивнул писарю у края помоста — тот усердно скрипел пером, записывая каждое слово. Для протокола. Для истории. Для того, чтобы потом, когда Сизого уже не будет, можно было сказать: всё по закону, всё задокументировано, справедливость восторжествовала.

Потом магистрат повернулся в нашу сторону и чуть повысил голос:

— Ну так что… у обвиняемого есть что сказать в свою защиту?

Площадь замерла, и в этой внезапной тишине я отчётливо услышал, как у меня в висках стучит кровь. Бум. Бум. Бум. Похмелье напоминало о себе с настойчивостью кредитора, который пришёл за долгом и уходить явно не собирался.

Торговка с пирожками застыла с поднятой рукой, так и не закончив фразу про «свежие, с пылу с жару». Мальчишка на бочке открыл рот и забыл закрыть. Даже бабки в первом ряду заткнулись, а это, я так понимаю, событие примерно того же масштаба, что и солнечное затмение.

Все ждали. И судя по выражениям лиц, ждали чего-то интересного. Бесплатный цирк — штука заразная.

Я покосился на Сизого и почувствовал, что сейчас может произойти что-то очень не хорошее.

Он стоял неподвижно, и вот это пугало по-настоящему. Не крики, не ругань, не его обычное «пошли все на хрен». Перья прижались к телу, плечи окаменели, а когти впились в булыжники так, что камень крошился с тихим хрустом. Голубь смотрел на Клинова, не моргая, и в жёлтых глазах было что-то такое, от чего даже мне захотелось отойти на пару шагов.

Это был не гнев, нет. Гнев — штука горячая, понятная. Вспыхнул, наорал, остыл. А это было холодное. Застарелое. То, что годами гнило где-то внутри, обрастало коркой, и вот сейчас готово было вырваться наружу.

Ну держись, Артём. Сейчас начнётся.

— Ты.

Голос химеры показался чужим… севшим и хриплым.

— Ты там был. В ту ночь.

Клинов пожал плечами. Легко, небрежно, будто его спросили, какая сегодня погода. Глянул на судей, те понимающе закивали — мол, да-да, преступник пытается выкрутиться. Плавали, знаем.