Чтение онлайн

Ночной воздух ударил в лицо, и я вдохнул полной грудью. После душного кабинета с его запахами воска и чужого вранья это ощущалось почти как глоток колодезной воды. Холодно, свежо и честно. Воздуху, в отличие от некоторых младших братьев, незачем притворяться.

Я спустился с крыльца и пошёл прочь по ночной улице.

Где-то впереди ждала таверна «Три Бочки» со всеми её запахами, тараканами и сомнительной клиентурой. Там сидели Марек, Соловей и Сизый, наверняка уже гадая, не пора ли идти меня выручать. Странная компания для наследника великого рода. Но своя.

А Феликс… Феликс никуда не денется.

Дверь за Артёмом закрылась, и в кабинете повисла тишина.

Феликс стоял у окна и смотрел, как брат спускается с крыльца и уходит в темноту ночной улицы. Не оглядываясь, не замедляя шаг. Спина прямая, походка уверенная, будто это не его только что обвиняли в работорговле и таскали по городу под конвоем.

Странно. Очень странно.

Тот Артём, которого Феликс знал всю жизнь, сейчас бы кипел от унижения. Срывался бы на крик, говорил глупости, делал ошибки. А этот просто встал и ушёл, бросив напоследок что-то про отца, от чего у Феликса до сих пор неприятно саднило где-то внутри.

Последние недели явно дались брату нелегко. Изгнание, дуэль, отравление. Такое кого угодно изменит. Люди взрослеют под давлением, это нормально. Ничего удивительного.

Феликс отвернулся от окна и позволил себе лёгкую улыбку.

В прочем, это не важно, ведь всё прошло именно так, как он и рассчитывал. Артём отказался, показал себя упрямым и неразумным, дал идеальный материал для доклада отцу. Его задача практически выполнена.

— Вы это специально сделали!

Голос Засыпкина прозвучал резко, как треск ломающейся ветки. Феликс обернулся. Магистрат стоял у стола, и его лицо уже не выражало того угодливого подобострастия, которое было там час назад. Сейчас там читалось что-то совсем другое.

— Простите?

— Не надо, господин Морн. Не надо вот этого. — Засыпкин дёрнул подбородком, и желваки заходили под кожей. — Я одиннадцать лет на этой должности. Одиннадцать лет смотрю, как люди врут, изворачиваются и плетут интриги. Думаете, я не вижу, когда меня используют?

Феликс молча ждал продолжения. Интересно, как далеко зайдёт этот провинциальный чинуша.

— Вы его провоцировали, — Засыпкин начал расхаживать по кабинету, и голос его становился всё выше. — С самого начала! Это ваше «отец был прав», это «может, изгнание пошло тебе на пользу»… Вы специально давили на больное! Чтобы он упёрся! Чтобы он точно не отдал эту проклятую птицу!

— Господин Засыпкин…

— Нет, вы послушайте! — магистрат ткнул пальцем в его сторону, и палец заметно дрожал. — Я вам предложил десять тысяч золотых! Десять тысяч! Думаете, мне легко такие деньги собрать?! А вы пришли и всё испортили своими братскими играми!

Голос сорвался на визг, и Засыпкин осёкся, будто сам испугался собственной смелости. Несколько секунд в кабинете было слышно только его тяжёлое дыхание и потрескивание углей в камине.

Феликс выждал ещё пару ударов сердца. Потом медленно, очень медленно повернулся к магистрату всем корпусом.

— Вы закончили?

Два слова. Тихих, почти ласковых. И Засыпкин вдруг побледнел так, будто ему только что напомнили о чём-то очень важном. О том, например, что перед ним стоит не просто пятнадцатилетний мальчишка, а будущий глава одного из великих домов Империи. Человек, который через несколько лет будет решать судьбы таких, как Засыпкин, одним росчерком пера.

— Я… господин Морн, я не хотел…

— Сядьте.

Магистрат сел. Почти упал в кресло, будто ноги вдруг отказались его держать.

Феликс подошёл к столу и взял графин с вином. Плеснул себе на два пальца, сделал глоток, неторопливо поставил бокал обратно. Засыпкин следил за каждым его движением с выражением кролика, который вдруг осознал, что шутил с гадюкой.

— Знаете, господин магистрат, вы правы. Я действительно его провоцировал.

Засыпкин открыл рот, но Феликс остановил его жестом.

— Но только потому что отлично знаю своего брата. Знаю его всю жизнь. И я точно знал, что он откажется, что бы я ни сказал. Артём упрямый, как осёл, и всегда делает наоборот, когда на него давят. Это его главная слабость.

Он сделал паузу, наблюдая, как магистрат пытается понять, к чему всё идёт.

— Но это также означает, что если надавить правильно… то есть в правильном направлении… можно заставить его сделать именно то, что нужно. Понимаете, о чём я?

Засыпкин медленно кивнул, хотя по его лицу было видно, что ничерта он не понимает.

— Мой брат сейчас думает, что победил. Что отстоял свою драгоценную химеру и утёр нос всем нам. — Феликс улыбнулся, и улыбка эта не имела ничего общего с теплотой. — И именно поэтому он не будет ждать того, что мы сделаем дальше.

— И что… что мы сделаем?

Феликс склонился к магистрату и начал говорить. Тихо, почти шёпотом, так что даже слугам за дверью не удалось бы разобрать ни слова.

Засыпкин слушал, и выражение его лица менялось от недоверия к пониманию, а потом к чему-то похожему на восхищение.

Проснулся я от того, что кто-то неподалеку определенно умирал.

Громко, мучительно, с хрипами и стонами, которые не оставляли сомнений: человек доживает последние минуты и хочет, чтобы весь мир об этом узнал.

Только потом до меня дошло, что эти звуки издаю я сам.

Голова… Моя голова! Что с ней случилось? Такое ощущение, что вчера ночью кто-то вынул мой мозг, хорошенько отбил его молотком для мяса, засунул обратно и для надёжности пару раз приложил сверху сковородкой.

Я попытался открыть глаза. Веки отказались подчиняться — видимо, решили, что склеились навечно и вообще им так удобнее. Со второй попытки правый глаз всё-таки разлепился и уставился в потолок.

Потолок был незнакомый. Тёмные балки, паутина в углу, какое-то бурое пятно подозрительной формы прямо надо мной. То ли кто-то когда-то брызнул туда вином, то ли… Нет, лучше не думать о том, что ещё это может быть.

Где я?

Память отзывалась неохотно, урывками, как сварливая тёща, которую попросили одолжить денег. Таверна. Вино. Много вина. Драка. Ещё больше вина после драки. Разговор с Феликсом. Вино после разговора с Феликсом, потому что после такого разговора не пить было просто невозможно. Потом… потом всё как-то размылось.

Кажется, мы пели. Что-то очень неприличное про дочку мельника и трёх гусар. Кажется, Соловей учил меня какому-то армейскому тосту, который начинался словами «За тех, кто в море» и заканчивался чем-то совершенно нецензурным. Кажется, Сизый в какой-то момент спросил, где в этом городе можно найти голубок лёгкого поведения, и мы минут двадцать пытались понять, шутит он или серьёзно.