Чтение онлайн

Ловушка. Я чуял её за версту, но отказаться означало показать слабость, а этого я себе позволить не мог.

— Согласен. Давай свой бросок.

— Вот это по-нашему. Серый, подбрось монету.

Серый подбросил серебряный, и Кривой метнул нож резко, без изящества, но точно. Лезвие чиркнуло по монете в воздухе и отбросило её в сторону. Сбил, но не пригвоздил — средний результат, ничего особенного.

— Ну вот, своё слово я сказал. Теперь твоя очередь, аристократ.

Серый полез в карман, и я заметил, как дёрнулись уголки его губ. Вместо серебряного, которым играли все предыдущие раунды, он вытащил медяк вдвое меньше размером, тусклый и стёртый, почти невидимый на ладони.

— Серебро кончилось, — Серый развёл руками с таким невинным видом, будто сам был в шоке от этого открытия. — Придётся этим обойтись. Правила-то размер не оговаривают, верно?

Люди Кривого заухмылялись разом, и всё встало на свои места. Вся игра была спектаклем с самого начала. Все эти «ни хуя себе» и «откуда такой ловкий» были просто способом меня расслабить, дать поверить в честные правила. А настоящий развод начинался только сейчас.

Они ждали, что я начну возмущаться. Требовать честной игры, кричать про жульничество, может даже лезть в драку. Любая из этих реакций означала бы проигрыш, и по их лицам было видно, как они предвкушают представление.

Но я только улыбнулся.

— Хорошая монетка. Мне нравится.

Ухмылки на их рожах начали сползать. Это была явно не та реакция, которую они ожидали.

Я взял со стола бутылку и налил себе полную кружку до краёв.

— Ты чего это делаешь? — Беспалый нахмурился и подался вперёд. — Перед броском только одну пьют, это правило такое. Или ты уже забыл с перепою?

— А я не перед броском.

Я поднял кружку и посмотрел Кривому прямо в глаза, не мигая и не отводя взгляда.

— Бросай по моему сигналу. Когда кивну — тогда и бросай.

— Он точно ебанулся, — Беспалый переглянулся с Серым и покрутил пальцем у виска. — Совсем крыша поехала у аристократика.

— Хлебало завали, — оборвал его Кривой, не сводя с меня глаз. — Серый, готовься.

Я поднёс кружку к губам и начал пить.

Мутное пойло потекло в горло, обжигая на ходу, но я даже не поморщился. Пил и похуже, в местах и похуже, с людьми и похуже. Эта отрава по сравнению с некоторыми воспоминаниями была почти компотом.

Кривой смотрел на меня, пытаясь понять, что я задумал. Его люди тоже смотрели, и в их глазах читалась смесь недоумения и предвкушения. Они всё ещё ждали, что я сорвусь. Начну кричать, полезу в драку, буду требовать справедливости. Как же, обманули бедного мальчика, подсунули плохую монетку.

Идиоты.

Я продолжал пить, глоток за глотком, не отрывая взгляда от Кривого. Пусть смотрит. Пусть гадает. Пусть думает, что контролирует ситуацию. Их жалкий развод с монеткой был настолько очевидным, настолько детским, что мне даже не было обидно. Скорее смешно. Взрослые мужики, которые думают, что могут переиграть меня дешёвыми фокусами.

На третьем глотке я кивнул.

Серый подбросил медяк, и монетка закрутилась в воздухе, маленькая и тусклая, почти невидимая в полумраке. Левая рука продолжала держать кружку у губ. Правая метнулась к ножу и отправила его в полёт одним слитным движением, таким быстрым, что я сам его почти не почувствовал. Не нужно было смотреть. Не нужно было целиться. Тело знало, что делать, и делало это лучше, чем любой из этих ублюдков мог даже представить.

Звон металла о металл. Глухой удар в дерево.

Я допил кружку до дна. Перевернул и поставил на стол вверх дном. И только после этого посмотрел на стену.

Медяк висел на ноже, нанизанный через дырку в центре.

Тишина.

А потом Кривой захохотал, громко, от души, запрокинув голову назад и хлопая себя ладонью по колену.

— Ну ты сукин сын! Мы его разводим, а он одной рукой, не глядя, через дырку! Да я вообще ни разу такого не видел!

А следом он заорал в сторону двери:

— Карина, тащи нормальную выпивку, из моих запасов! Кажется, в нашей дыре появился человек, с которым можно иметь дело!

Утро началось с открытия, что голова может болеть в таких местах, о существовании которых я раньше даже не подозревал.

Нет, серьёзно. Я прожил пятьдесят четыре года в прошлом теле, и за это время успел познакомиться с похмельем во всех его проявлениях. Были утра после студенческих попоек, когда мир казался враждебным и слишком громким. Были утра после свадеб друзей, когда единственным желанием было умереть тихо и никому не мешать. Были даже утра после тех особых ночей с учениками, когда мы мешали водку с пивом, пиво с самогоном, а самогон с чем-то, что один умелец гнал из картофельных очисток и называл «эликсиром мужества».

Но вот такого со мной ещё не случалось.

Боль пульсировала где-то за левым глазом, и каждый удар пульса отдавался в затылке маленьким ядерным взрывом. При этом правый висок ныл отдельно, по собственному графику, будто они с левой половиной головы поссорились и теперь принципиально не желали страдать синхронно. А где-то в районе темечка засела ещё одна боль, тупая и монотонная, которая просто давила сверху вниз с настойчивостью гидравлического пресса.

Три разных вида головной боли одновременно. Я даже не знал, что так можно.

Несколько минут я просто лежал неподвижно, созерцая внутреннюю поверхность собственных век и размышляя о том, какие именно решения привели меня к этому моменту. Философский вопрос, между прочим, потому что я не помнил примерно ничего после третьего или четвёртого тоста с Кривым, а судя по состоянию организма, тостов было значительно больше.

Потом до меня дошло, что мне холодно.

Не просто прохладно, а по-настоящему холодно. До мурашек, до стука зубов, до желания свернуться в клубок и сдохнуть. Странное ощущение для человека, который заснул в банях с горячими источниками посреди лета.

Пришлось открывать глаза.

Свет ударил по сетчатке так, будто кто-то решил проверить, насколько глубоко можно загнать раскалённую спицу в мозг через глазницу. Сквозь слёзы и новую волну боли я уставился на потолок и обнаружил, что он покрыт инеем. Не лёгким налётом, а полноценным слоем ледяных кристаллов в палец толщиной, которые свисали с лепнины как миниатюрные сталактиты.

Мастер, который когда-то вырезал все эти завитки, наверное, в гробу сейчас вертелся как пропеллер.

Я перевёл взгляд на стену. Трещины. Глубокие, рваные, расходящиеся лучами от какой-то точки за моей спиной. Лампа висела под углом, который не предусматривался ни одним архитектором в здравом уме, а её бронзовый держатель кто-то завязал узлом. Рядом в мраморе зияла дыра размером с мою голову, и из неё торчали осколки льда.