Чтение онлайн

Мать наверняка уже видела эти репортажи, и скорее всего записывает опровержения, убеждая общественность в подлоге. Я пытаюсь вырваться из его объятий, но хватка железная.

— Ты помогла мне, — его шёпот обжигает ухо. — Ты стёрла записи. Значит, в глубине души знала — я прав. Ты выбрала меня тогда в панике. Сейчас просто нужно сделать этот выбор осознанно.

И он целует меня. Этот поцелуй не нежный. Он властный. Присваивающий. В нём вся его сила, вся его тьма, и он хочет, чтобы я в ней утонула.

— Ты моя женщина, Лина, — говорит он, отрываясь от моих губ. Его глаза горят фанатичным огнём. — Ты всегда ею была. Просто не знала этого.

Всё моё нутро сопротивляется этому. Кричит. Но крик тонет в пустоте, что он выжег внутри меня.

— Отпусти меня, — мой голос звучит слабо и безнадёжно.

Коул усмехается, коротко и беззвучно. Его пальцы впиваются в мои плечи.

— Но ты же не хочешь уходить. Не хочешь. Ты хочешь остаться. И я исполню твоё желание.

Он говорит это с такой уверенностью, как будто читает мои мысли. И самое ужасное... он прав.

— Завтра, — его голос становится деловым, командным, — ты пойдёшь на работу. Как ни в чём не бывало. Ты ничего не знаешь. Ты в ярости из-за пропажи Марго и ищешь виновных. Ничем не выдавай себя.

Я медленно киваю. Во мне нет сил спорить. Нет сил думать.

— Хорошо, — выдыхаю я.

Моя воля сломлена. Он победил, забрал всё. Мою веру, мою правду, моё прошлое. И теперь, когда я остаюсь ни с чем, он предлагает мне единственное, что у меня есть. Его самого.

И я принимаю это. Потому что альтернатива - сойти с ума. А я... я ещё хочу жить.

Лина

Я иду по коридору, стараясь смотреть прямо перед собой, но мне кажется, что каждый встречный инквизитор видит мою тревогу, читает её у меня на лице.

Мой кабинет - бывшая обитель отца. Моя гордость. Какая же я дура... Захлопываю дверь, прислоняюсь к ней и закрываю глаза, пытаясь отдышаться. Нужно взять себя в руки. Притвориться. Как он сказал.

Но едва я делаю глоток кофе, дверь распахивается без стука.

В проёме стоит мать.

Джорджина Рейнхарт. Её осанка, как всегда, безупречна, а лицо беспристрастно, словно высечено из гранита. Мать смотрит на меня изучающе. Она медленно входит, и дверь бесшумно закрывается за ней.

— Лина, — этот холодный тон я узнаю из тысячи. Она знает. — Где ты была прошлым вечером? Ты не отвечала на сообщения.

Я заставляю себя встретить её взгляд. Она точно знает. Или нет?

— Я… мне нужно было побыть одной. После всего, что случилось с Марго.

— Да, о Марго, — она подходит к моему столу, её пальцы с идеальным маникюром барабанят по стеклянной столешнице. — Очень странная история. И очень удобная для кого-то. Стёртые записи… профессиональная работа. У тебя есть какие-то мысли?

Во рту пересыхает.

— Нет. Никаких.

Она смотрит на меня пугающе долго. Воздух становится тяжёлым, давящим.

— Ты выглядишь… нервной, дочь. Словно не в себе. — Она делает паузу, давая словам просочиться в меня, как яд. — Уж не мучает ли тебя совесть?

— О чём ты? — Пытаюсь я вложить в голос возмущение, но получается только слабая дрожь.

— О твоём долге! — Её голос внезапно взрывается, теряя ледяной контроль. — О памяти отца! Он отдал жизнь за наше дело! А ты? Ты что делаешь? Ты прячешься в своей квартире и плачешь, как капризный ребёнок, в то время как враги плетут заговоры у нас под носом!

Её слова ранят больнее любого ножа. Потому что я знаю правду об «их деле».

И вдруг нахлынуло воспоминание:

Мне лет двенадцать. Я прогуляла уроки боевой магии, чтобы пойти с подругами в парк. Отец узнал. Его лицо было багровым от ярости.

— Ты дочь Рейнхарта! — Рычал он, срывая с вешалки ремень. — Ты не имеешь права на слабость! На безответственность!

Я плакала, умоляла, но он был неумолим. Он занёс руку. И тут в кабинет вошла мать.

— Маркус, достаточно, — её голос был тихим, но он заставил отца замереть.

— Джорджина, она должна понять…

— Она всё понимает, — мать подошла ко мне и встала между мной и отцом. Её спина была прямой и неприступной. — Дисциплина — это одно. Унижение — другое. Она наша дочь, а не твой солдат. У неё могут быть слабости. Я позабочусь о её воспитании.

Отец что-то пробормотал, но отступил. В тот день мать спасла меня. Она была моей защитницей.

Теперь эта же женщина стоит передо мной и требует, чтобы я стала бездушным солдатом. Чтобы я продолжила их грязное дело.

— Его дело… — начинаю я, и голос мой срывается. — Ты уверена, что оно было… чистым? Что отец был святым?

Лицо матери искажается.

— Что ты хочешь сказать? — Каждый звук как удар хлыста.

— Я хочу сказать, что, может быть, мы не те, за кого себя выдаём! — Вырывается у меня. — Что, может быть, за всем, ради чего мы жертвуем, скрывается нечто… ужасное!

Я вижу, как её глаза сужаются до щёлочек. Она будто всё поняла. Дура! Выдала себя!

— Так вот оно что, — её шёпот полон смертельной опасности. — Это не просто стресс. Это… разложение. Кто посеял в тебе эти сомнения, Лина?

Я молчу, чувствуя, как предательская краска заливает щёки.

— Ах так, — она медленно кивает, и её лицо снова становится непроницаемой маской. — Предательство. В моём собственном доме. Воспитанное на моих же хлебах. Твоему отцу разбило бы сердце видеть тебя такой.

Она поворачивается и идёт к двери. Её рука на ручке.

— Ничего не предпринимай, Лина. Ни слова. Ни жеста. Я буду следить за тобой. И если мои подозрения подтвердятся… — она оборачивается, и в её взгляде — обещание полного уничтожения. — Я сама позабочусь о восстановлении чести семьи Рейнхарт. Какими бы методами мне для этого ни пришлось воспользоваться.

Она выходит. Дверь закрывается.

Я остаюсь одна. Дрожащая. Раздавленная. Она всё знает. Или почти всё. И теперь я зажата между двух чудовищ. Тем, что забрало мою душу, и тем, что её вырастило. Вопрос только, кто из них страшнее?