Чтение онлайн

Её слова - бальзам. Простой, мудрый, материнский. Да, мы обе ошибались. И обе за это заплатили. Теперь, может быть, пора строить что-то новое. Из обломков.

Люси, тем временем, носится со мной как с маленькой. Приносит травяной чай, поправляет плед на моих коленях, тихо напоминает о времени следующего приёма витаминов.

— Раз уж вы в положении, госпожа Мири, вы должны быть полностью удовлетворены, — говорит она с такой серьёзностью, что я не могу сдержать улыбку.

— Что ж, не имею права возразить такому профессионалу, — подыгрываю я.

Наступает вечер. Мы с мамой устроились в малой гостиной с огромным экраном. Запах свежеиспечённого печенья с корицей витает в воздухе. Мы уже выбрали старый, дурацкий романтический комедийный фильм, который любили смотреть, когда я была подростком. Готовы погрузиться в сладкую, бессмысленную ностальгию.

И тут сквозь стёкла окон доносится низкий, нарастающий гул.

Мы с мамой переглядываемся и одновременно подходим к окну.

На главный внутренний двор Мортвена, на гравийную площадку, которую обычно использует Нортан, мягко, почти бесшумно приземляется магокар. Но не частный. Государственный. Длинный, чёрный, полированный до зеркального блеска, с матовыми стёклами и знаком правительственной службы на борту.

У меня перехватывает дыхание.

Дверь отъезжает в сторону. Из машины выходит мужчина в строгом тёмно-синем костюме. Высокий, седовласый, с осанкой, которая даже на расстоянии кричит о власти. Я видела это лицо на экранах, на официальных портретах в государственных учреждениях.

Президент. Лорен Сноу.

За ним, поспешно, почти спотыкаясь, выходит вице-президент Грейсон. Его обычно надменное лицо сейчас кажется серым, сжатым, как бумажный шарик.

— Боже правый, — тихо выдыхает мама, — вот это дела…

Слуги, которых Нортан держит для представительских функций (и которые, как я подозреваю, являются его бывшими бойцами в дорогих ливреях), уже выходят навстречу. Их движения чёткие, почтительные, но без и тени подобострастия. Они просто выполняют свою работу — встречают ожидаемых гостей.

Прибывших провожают к главному входу. Их шаги теряются в глубине замка. Они направляются в кабинет Нортана.

Сердце начинает колотиться где-то в горле. Тревога? Нет, скорее острое, жгучее любопытство. И какое-то тёмное, непонятное предчувствие.

— О чём они там разговаривают с самим президентом? — шепчу я, больше себе, чем маме.

Мама хватает меня за руку.

— Мири, не ходи туда. Это не наше дело. Пусть мужчины разбираются.

Но её слова звучат где-то далеко. Во мне просыпается не та Мири, что боялась каждой тени, а та, что сражалась, та, что дала интервью на всю страну. Та, что имеет право знать.

— Мама, я не могу просто сидеть и ждать, — говорю я твёрдо, высвобождая свою руку. — Это мой дом. Моя жизнь. И всё, что происходит здесь, касается и меня, и нашего ребёнка.

— Доченька, подумай…

Но я уже поворачиваюсь и иду к двери. Решение принято. Разве можно остановить меня, если я уже что-то решила? Я чувствую, как ребёнок внутри меня словно затихает, прислушиваясь к моей решимости.

Иду по знакомым коридорам. Каменные стены, казавшиеся такими гостеприимными утром, теперь дышат холодной, древней силой. Воздух становится тяжелее с каждым шагом. Я подхожу к массивной двери кабинета Нортана.

Из-за неё не доносится ни звука. Абсолютная, неестественная тишина.

Я глубоко вдыхаю, собираю всю свою смелость — ту, что выстрадала, ту, что выковала в боли и потере — и толкаю тяжёлую дверь.

И замираю.

Кабинет поглощён тьмой — живой, плотной, пульсирующей. Она струится по стенам, клубится у потолка, заполняет каждый угол, оставляя лишь небольшой островок света в центре — прямо перед массивным столом Нортана.

И в этом свете — кошмар.

Президент Лорен Сноу не стоит. Он висит в воздухе, в метре от пола. Его ноги беспомощно дёргаются, из горла вырываются хриплые, захлёбывающиеся звуки. Вокруг его шеи, груди, конечностей обвились толстые, жилистые щупальца чистейшей тени. Они не душат его, нет. Они демонстрируют. Удерживают. Как насекомое, наколотое на булавку коллекционера.

А перед столом, на коленях, в унизительной, жалкой позе, стоит вице-президент Грейсон. Его дорогой костюм помят, лицо залито слезами и соплями. Он что-то бормочет, молит, его руки сложены как для молитвы.

И Нортан.

Он сидит в своём кресле, откинувшись на спинку. Одна рука лежит на столе, пальцы расслаблены. Вторая поднята, и именно её пальцы, согнутые в странной, властной конфигурации, держат президента в воздухе. Его лицо абсолютно спокойно. Серебряные глаза смотрят на Сноу без гнева, без злорадства.

Я врываюсь в эту картину, и время останавливается.

Нортан поворачивает голову. Его взгляд встречается с моим. И в нём ни удивления, ни гнева за вторжение. В нём… понимание. Он не отпускает тени. Не меняет позы. Он просто смотрит на меня, и в этом взгляде я читаю целую историю. Историю о том, ради чего всё это. Ради кого.

Потом его голос разрезает гнетущую тишину. Громкий. Чёткий. Каждое слово падает как ледяная глыба.

— Президент Сноу! Я надеюсь, вы наконец поняли меня и мои намерения.

Он делает едва заметное движение пальцами. Тени вокруг шеи Сноу сжимаются на долю секунды, заставляя того затрепетать в немом ужасе.

— Я прекращаю финансирование от «Солнечного Сплава» для государственных нужд. Вы делаете всё так, как сказал я. Вы уяснили?

Пауза. Сноу, синеющий от недостатка воздуха, судорожно кивает.

— Нет такой силы, которая могла бы противостоять мне, — продолжает Нортан, и в его голосе впервые звучит что-то кроме спокойствия. Тихий, глубинный гул нечеловеческой мощи. — И пока я не получу свою справедливость, ваша участь — быть пешкой. Или пылью. Выбирайте.

Он разжимает пальцы. Тени растворяются, как дым. Президент Сноу с глухим стуком падает на ковёр. Он лежит, задыхаясь, беспомощно хватая ртом воздух, благодарный просто за возможность дышать.

И тогда я вижу другую картину целиком. Вице-президент Грейсон на коленях. Его лицо, искажённое животным страхом. Он ползёт на коленях к столу, его пальцы цепляются за край полированного дерева.

— Владыка… прошу… мы сделаем всё… всё, что вы прикажете… только…

Нортан даже не смотрит на него. Его взгляд всё ещё прикован ко мне. И в этом взгляде — послание. Ясное, как кристалл.