Чтение онлайн

— Чёрт, Арчи, а что вообще творится у нас в городе? То ливни, то эти митинги… Говорят, та самая, из инквизиции, сбежала. Бред какой-то.

Его лицо искажается. Не страхом, а внезапной, пьяной яростью.

— Бред? — шипит он, наклоняясь через стол, и от него пахнет перегаром и злобой. — Это не бред! Это пиздец! Эти ублюдки… эти революционеры, говно собачье… Они моего брата убили! Слышишь? Убили!

Вот оно. Я делаю сочувственное лицо.

— Брата? В инквизиции, что ли?

— Ага! Сэм, — тычет он себя пальцем в грудь, будто это он служил. — Он охранником был. Лучшим! А они… когда эту самую, Джорджину, схватили, он пытался её вывести. Его застрелили. Как собаку.

Арчи всхлипывает, глотает пиво, чтобы заглушить ком в горле.

— А она… она кормила нас, понимаешь? После того как брат её… ну… Деньги слала. Хорошие деньги. А теперь нихера. Теперь Арчи без брата и без бабла.

Я качаю головой, изображая понимание и праведный гнев.

— Мерзавцы. А она… сбежала, говорят. Думаешь, отомстит?

Он внезапно понижает голос до сиплого, конспиративного шёпота, наклоняется так близко, что я вижу каждую расширенную пору на его носу.

— Отомстит, ещё как. Она умница. Брат мой, Сэм… он не просто охранником был. Он её, понимаешь, года три уже пялил. Тайком. Даже при живом-то муже, при этом самом Рейнхарте. А она… она ему позволяла. Говорила, он у неё самый сильный, самый верный.

Я замираю. Внутри всё холоднеет и закипает одновременно. Вот оно.Вот та самая, гаденькая, личная ниточка.

— Ни хрена себе, — выдыхаю я с неподдельным, но совсем не тем, удивлением. — И она… что, после всего этого, поможет тебе?

На его лице появляется жалкая, пьяная надежда.

— Думаешь, даст? Брат говорил… она добрая, когда её хорошенько трахнуть. Благодарная. Может, и мне что перепадёт, если я… если я помогу. Скажу, где тут одни… ненадёжные твари обретаются. Которые против неё шепчутся.

Он бормочет что-то невнятное про «точки сбора», «сигналы», но это уже детали. Детали, которые выбьют из него мои ребята позже, когда он проспится в уютной, звукоизолированной комнатке.

Я делаю последний глоток своего «пива», встаю и похлопываю его по плечу.

— Крепись, Арчи. Всё наладится. Уж она-то разберётся.

Выхожу из «Ржавого гвоздя» в прохладный ночной воздух. Внутри — ясное торжество.

Вот и компромат. Жаль, я не знал этого раньше. А Джорджина-то… та ещё шлюха оказывается.

Личная связь. Фанатик-любовник, убитый при попытке спасти её. Брат фанатика, жаждущий мести и подачек. И она где-то здесь, прячется, лечит ушибленное эго и, наверняка, ищет новых «сильных и верных».

Арчи — не ниточка. Он растяжка, ведущая прямо к её логову. Осталось лишь осторожно потянуть.

Достаю коммуникатор, отправляю своим ребятам внутри бара короткое сообщение: «Забирайте. Мягко. Мне нужен весь его словарь, включая матерный».

Охота продолжается. И паук даже не подозревает, что его паутину уже облюбовала куда более опасная тварь. Я. И я не собираюсь просто наблюдать.

Мири

Тихий, солнечный день в Мортвене. Я сижу в небольшой гостиной на втором этаже — она выходит окнами на восточный сад. Воздух пахнет свежей выпечкой и воском для мебели. Спокойствие. Настоящее, глубокое — оно проникает в самые потаённые уголки души.

Люси оказалась милой девушкой, на вид ей лет двадцать пять, не больше. Светлые, аккуратно собранные в пучок волосы, умные серые глаза и лёгкие веснушки на носу. Она не суетлива, не навязчива, в её движениях чувствуется уверенность и желание помочь. Мы выделили для неё комнату в западном крыле, рядом с покоями доктора Арвина. Она уже успела осмотреться и тихо вписаться в наш распорядок.

— Госпожа Марго сказала, что вам стоит чаще отдыхать в положении полулёжа, — её голос мягкий, но убедительный. — Я могу принести ещё подушек?

— Спасибо, Люси, всё прекрасно, — улыбаюсь я. Искренне. Маме она понравилась с первой же встречи. А раз маме нравится, значит, и я могу ей доверять. В маминой интуиции я не сомневаюсь.

Нортан занят. С утра он в кабинете с Элриком, их голоса доносятся сквозь толстую дверь ровным, деловым гулом. Я не стану его отвлекать. У него сейчас важная встреча с правительством. Он сказал, что нужно «расставить точки над i». Я не спрашивала подробностей. Доверяю.

Вместо этого беру коммуникатор. Набираю Лину. После того интервью, после наших слёз и того хрупкого понимания, что возникло между нами, я чувствую, будто с плеч свалилась огромная тяжесть. Будто жизнь и правда теперь может быть нормальной. Простой. С подругами, разговорами, планами.

Связь устанавливается почти мгновенно.

— Лина. Привет, ты как?

— Мири! — Её голос звучит светло, почти без прежней металлической нотки. — Я... я хорошо. Неожиданно хорошо. Коул... он всё ещё в поисках, но... я не знаю, всё как-то по-другому.

Она рассказывает о нём без прежней драмы, с каким-то новым, усталым принятием. И о том, что поиски Джорджины идут полным ходом.

— Слушай, а не хочешь приехать в гости? — спрашиваю я, неожиданно даже для себя. — На выходные. Чтобы побыть вместе. Без камер, без интервью. Просто... поговорить. Как раньше.

Молчание на том конце провода. Задумчивое.

— Да, — наконец говорит Лина, и в её голосе слышится лёгкое, почти детское облегчение. — Да, я хочу. Очень.

— Отлично! Приезжай завтра вечером. У нас тут мама печенье печёт, фильмы старые смотрим... Будешь как дома.

— Спасибо, Мири. За... за всё.

Мы заканчиваем разговор, и внутри расцветает тёплый, нежный бутон надежды. Напряжение между нами потихоньку испаряется. Мы больше не те девочки, что болтали о платьях. Но, может быть, теперь мы сможем начать всё заново. Как две взрослые женщины, знающие цену ошибкам и потерям.

Я нахожу маму на кухне. Она стоит у стола, замешивает тесто для очередного кулинарного эксперимента. Руки в муке, на лице — сосредоточенное и в то же время безмятежное выражение.

— Мама, Лина завтра приедет. На выходные.

Она поднимает на меня взгляд, и в её глазах нет ни удивления, ни осуждения. Только мягкое понимание.

— Хорошо, доченька. Комнату ей приготовим в голубой гостиной? Там светлее.

— Ты не против? — Произношу я, хотя уже знаю ответ.

— Против? — Она отряхивает ладони от муки и подходит, чтобы обнять меня за плечи. — Лина — такой же ребёнок, как и ты. Заблуждалась. Ошибалась. Платила за чужие грехи. Кто мы такие, чтобы её судить?