Чтение онлайн

— Можно последнее слово, адвокат? — спрашивает он, и голос его теперь ниже, гуще, с той самой хрипотцой, от которой внутри всё стягивается в тугой узел.

Я молчу секунду, потом киваю — коротко, резко, стараясь не показать, как дрожат колени. "Давай, говори и уходи", — думаю, но слова застревают в горле.

Он наклоняется ближе, не касаясь, просто шепчет мне в ухо.

— Если бы ты сказала "да", Анна, я бы начал с того, что разорвал бы эту футболку, чтобы услышать, как трещит ткань и как ты вздрогнешь. Потом поставил бы тебя на колени прямо здесь, на ковре, и заставил бы смотреть мне в глаза, пока ты расстёгиваешь мне брюки и берёшь в рот — глубоко, до горла, без спешки, чтобы ты почувствовала каждый сантиметр. Я бы держал тебя за волосы, задавал ритм, и не позволил бы кончить, пока ты не стала бы умолять, слёзы на глазах, голос хриплый от желания. Потом поднял бы тебя, прижал к стене — грубо, чтобы спина почувствовала холод, — и вошёл одним толчком, без ласк, без предупреждения, пока ты не закричишь. Я бы трахал тебя жёстко, медленно наращивая темп, кусая шею, сжимая горло ладонью ровно настолько, чтобы ты задыхалась от удовольствия. Ты бы кончала раз за разом — на стене, на столе, на полу, — пока не стала бы молить о пощаде, а я бы не останавливался, потому что знаю: ты хочешь именно этого, сдаться полностью, забыть о контроле, о границах, о "нет". И в конце, когда ты уже не смогла бы стоять, я бы кончил в тебя и смотрел, как ты лежишь подо мной, разбитая и целая одновременно. Вот что бы я сделал, если бы ты сказала "да".

Стою неподвижно, но внутри всё горит: сердце колотится в висках, между ног пульсирует так сильно, что я сжимаю бёдра, чтобы не выдать себя.

Я представляю каждое слово — живо, слишком живо, — и чувствую, как трусики намокают, как тело предаёт меня, требуя именно этого, сейчас, без промедления. Хочу сказать "да", хочу схватить его за рубашку и потянуть на себя, но вместо этого просто стою, кусая губы.

Он отстраняется, смотрит мне в глаза секунду, видит всё — мою дрожь, моё возбуждение, — и кивает, как будто выиграл.

— Спокойной ночи, Анна Игоревна.

Поворачивается и выходит.

Дверь закрывается за ним с тихим щелчком, и я остаюсь одна в квартире, которая вдруг кажется слишком большой, слишком пустой, слишком горячей. Воздух густой, как сироп, прилипает к коже, и я чувствую, как по спине стекает капля пота. Это возбуждение... оно — липкое, настойчивое, разливается от низа живота по всему телу, пульсирует между ног так сильно, что каждый шаг отдаётся болью. Больно. Не так, как от синяка или пореза, а глубже, внутри, где всё сжимается и требует разрядки.

Я хожу по комнате — нет, не хожу, мечусь, как зверь в клетке. От окна к дивану, от дивана к кухне, потом обратно. Руки сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони до крови, но я не замечаю.

— Сука, — бормочу, голос хриплый, чужой. — Чтоб тебя, Ракитин, разорвало на части. Пришёл, наговорил, завёл меня как заводную куклу и свалил? Ты думаешь, я так просто сломаюсь? Думаешь, побегу за тобой, как одна из твоих двенадцати шлюх?

Я останавливаюсь у окна, прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Снаружи ночь, огни машин мелькают, как насмешка.

— Нет, это я сама виновата. Дура. Идиотка. Зачем вообще впустила? Зачем стояла и слушала? Почему не сказала 'нет' сразу, как нормальный человек? Потому что ты, Анна, не нормальный человек. Ты — мазохистка в костюме адвоката.

Голос мой эхом разносится по квартире, и я ругаюсь громче, чтобы заглушить эту проклятую пульсацию внутри.

Но тело не слушает. Оно горит. Никогда — никогда! — я не была так возбуждена. Ни с Сашей, ни с кем до него. Это как огонь, который жжёт изнутри, и каждая мысль о его словах только подливает масла. Я представляю, как он разрывает футболку, как ставит на колени, как входит... Чёрт. Я сжимаю бёдра, пытаюсь подавить это, но только хуже — волна удовольствия прокатывается по телу, и я тихо стону, сама того не желая.

"Нет. Нет, нет, нет."

Отталкиваюсь от окна, иду в гостиную. Руки сами тянутся вниз. Я стягиваю штаны — резко, злобно, вместе с трусиками, которые уже насквозь мокрые. Они падают на пол комком, и я чувствую холодный воздух на разгорячённой коже. Сажусь в кресло, то самое, где сидела, когда он был здесь. Ноги раздвигаю широко, ставлю ступни на подлокотники. Пальцы скользят вниз, касаются себя — и я вздрагиваю, как от тока. "Сука... это из-за тебя... из-за тебя я такая..."

Я закрываю глаза и отдаюсь этому, двигая пальцами всё быстрее, представляя его руки, его голос, его "возражение отклоняется" и...

Щелчок замка.

Дверь открывается снова.

Я замираю. Пальцы внутри, ноги раздвинуты, грудь вздымается. Он стоит на пороге. Лицо абсолютно спокойное, будто он зашёл за забытой газетой.

— Забыл пальто, — говорит он ровным голосом, будто это самое обычное дело в мире.

Закрывает дверь за собой. Щёлк. Поворачивается ключ.

Я не двигаюсь. Даже дышать забываю.

Он смотрит на меня. Глаза серые, холодные, но в самой глубине что-то тёмное, тяжёлое, нечитаемое. Не злость. Не насмешка. Что-то гораздо страшнее. От этого взгляда у меня внутри всё сжимается: и страх, и возбуждение одновременно. Я должна закрыться, должна крикнуть «вон», должна хоть что-то сделать… но не могу.

Он делает шаг вперёд. Голос низкий, почти шёпот:

— Продолжай.

Я не двигаюсь. Пальцы внутри, но будто онемели.

Он чуть наклоняет голову, и в голосе появляется рык, едва сдерживаемый, но отчётливый:

— Продолжай.

И я продолжаю.

Медленно, словно под гипнозом. Пальцы снова двигаются. Я смотрю ему прямо в глаза, он мне. Ни один не моргнёт. Воздух между нами трещит.

Он подходит ближе, не спеша. Останавливается у столика и из-за спины достает... пистолет.

Замираю.

Он кладёт его прямо передо мной. Звук глухой, окончательный.

Потом садится на диван. Ноги расставлены широко, руки на коленях. Смотрит.

Я уже не дышу. Сердце колотится так, что кажется, он его слышит.

— Три пальца.

Я едва успеваю осознать его слова, как тело реагирует само — инстинктивно, против воли. Мотаю головой, слабо, отрицательно, еле заметно, потому что в горле пересохло, а голос предательски молчит. "Нет, не могу, слишком... слишком много", — думаю я, но слова не вырываются. Он видит это. Конечно, видит. Его глаза — как два стальных клинка — пронизывают насквозь, и в них нет ни жалости, ни сомнения.

— Три пальца, — повторяет он, голос низкий, командный, с той хрипотцой, которая проникает прямо в меня, заставляя низ живота сжаться ещё сильнее.

Я хочу сказать "нет", хочу встать, выгнать его, но вместо этого... подчиняюсь. Медленно, дрожащей рукой, добавляю третий палец. Ощущение — как разряд тока: тесно, жгуче, почти на грани боли, но эта боль смешивается с удовольствием так, что я тихо всхлипываю. Пальцы скользят глубже, медленно, мучительно, и я чувствую, как тело предаёт меня окончательно — влажно, горячо, готово. Я смотрю на него, не отрываясь, и в этом взгляде — вся моя слабость, вся моя ненависть к себе за то, что позволяю это.

И вдруг он срывается. Резко, без предупреждения, подаётся вперёд, хватает мою руку своей — хватка железная, пальцы впиваются в запястье до боли. Он не даёт мне опомниться: резко, одним движением, загоняет мои же пальцы в меня — глубже, жёстче, чем я сама осмелилась бы. Я вскрикиваю — громко, резко, от неожиданности и от того, как тело реагирует: волна удовольствия смешана с шоком, и я выгибаюсь в кресле, ноги дрожат.

Он не отводит глаз. Смотрит прямо в мои, и на губах — еле заметная улыбка, такая холодная, такая торжествующая. "Сука", — думаю я, но вслух выходит только стон. Он задаёт ритм теперь: держит мою руку, направляет её, заставляет двигаться быстрее, глубже, в том темпе, который выбирает сам. Его взгляд прикован к моим глазам — ни на секунду не опускается ниже, не смотрит на то, что происходит там, внизу. Только в глаза, как будто хочет увидеть, как я ломаюсь, как сдаюсь. Это гипноз. Это пытка. Я чувствую, как подхожу к краю — тело напрягается, дыхание сбивается, волны накатывают всё сильнее, ещё миг — и...