Чтение онлайн

– Вот как. Любопытное совпадение, а возможно и несовпадение вовсе. А почему Теплов убил этого Невзорова? Что то личное?

– Нет. Как я понял из полученной информации, Теплов выполнял, чей то заказ. И заказчик убийства был человеком судя по всему весьма влиятельным, что и позволило Теплову избежать судебного преследования и итогового наказания. Но само убийство было совершено с такой изуверской жестокостью что привлекло к себе излишнее внимание прессы и чтобы пересидеть скандал как можно дальше от Америки, Теплов вынужден был срочно завербоваться в гвардию Золотого острова. После восстания на острове в июне 23-го и эвакуации он прибыл в Америку на военном корабле. Но не стал задерживаться там надолго и очень быстро вернулся в Европу. Между прочим, в Европу он плыл на одном пароходе с Яном Чермаком, еще и поэтому я рекомендую обратить на бывшего губернатора Золотого острова столь же пристальное внимание, что и на Роллинга. В Европе Теплов на некоторое время задержался в Праге, а затем перебрался в Польшу, где снова примкнул к Савинкову. Летом прошлого года вступил в Международную антибольшевистскую лигу, между прочим, по рекомендации никого иного как самого Сиднея Рейли. В настоящее время Теплов постоянно курсирует между Польшей, Германией и Чехословакией.

– Весьма путаная биография у господина Теплова, - произнес Менжинский, - Теперь главный вопрос как добиться от него откровенности, кого и для кого он похитил в ночь с 24-го на 25-ое июня на Золотом острове два года назад. Как считаете товарищ Катанян? Шантаж, подкуп?

Катанян отрицательно покачал головой.

– К сожалению и шантаж, и подкуп представляются маловероятными, - ответил он, - Теплов фанатик, смертельный и непримиримый враг советской власти, к тому же не очень умный, впрочем, как и все фанатики. Попытка запугать или же подкупить его деньгами может привести к непредсказуемым последствиям и даже все испортить. Я бы не стал так рисковать Вячеслав Рудольфович.

– Но что же вы предлагаете товарищ Катанян?

Рубен Катанян немного помолчал, вышагивая по аллее рядом с Менжинским.

– Я уже имел возможность обдумать эту проблему и пришел к выводу, что действия наши должны быть не шаблонными. Пока я размышлял о том, как можно получить информацию от Теплова то вспомнил об одном из сотрудников Иностранного Отдела. Вы помните Дмитрия Вяземского?

– Дмитрий Вяземский? Как же помню. Бойкий такой молодой человек, с внешностью поэта из довоенной поры. Из бывших, дворянин, как это не поразительно. Сын писательницы Лидии Чарской.

Катанян кивнул.

– Да это он. Вяземский знаком с Тепловым еще со времен империалистической войны, воевали какое то время вместе. Встречались и после революции. Так же Дмитрий неплохо знает и Василия Налымова и княгиню Веру Чувашеву, он был в Стокгольме, когда ликвидировали банду Хаджета Лаше.

– Вы собираетесь послать к Теплову Вяземского?

– И, да и нет.

– Что это означает? И, да и нет?

– Все несколько сложнее Вячеслав Рудольфович...

ГЛАВА ПЯТАЯ

Москва 17 мая.

Все-таки жить втроем в четырехкомнатной квартире в Москве это что ни говори настоящее буржуйство. Немногие москвичи могли себе позволить такую роскошь, большинство же жителей столицы не жили, ютились в совершенно кошмарных коммунальных квартирах. И надо ли говорить что те кто вынужден был слушать сопение соседа за тонкой деревянной стенкой, толпиться на тесных общих кухнях, стоять в очереди в санузел лютой ненавистью ненавидели тех кто мог позволить себе удовольствие посидеть в собственной гостиной, понежиться в ванной не опасаясь того что дверь в ванную комнату будет высажена нетерпеливыми соседями. И пакостили таким счастливчикам при каждом удобном случае. Испортил квартирный вопрос москвичей.

Такие невеселые мысли вертелись в голове Дмитрия Вяземского, когда он поднимался по лестнице на третий этаж шестиэтажного дома, в котором проживал вместе с женой и матерью. И даже недавний разговор с руководителем ИНО Рубеном Катаняном, из которого он узнал об особо важном задании государственного уровня, не мог вытеснить из головы этих более чем приземленных бытовых мыслей.

Сегодня утром перед уходом на службу Дмитрий узнал, что на заседании домового комитета опять поднимали вопрос об уплотнении их квартиры. Уже не в первый раз. Ничего страшного конечно, не домкому тягаться с Союзом писателей, в котором стараниями Корнея Ивановича Чуковского состояла его мать или с ОГПУ сотрудником которого он являлся. Но было чертовски неприятно, что опять за его спиной вслед ему будет раздаваться тихое, но презрительное - "буржуйчик". Дмитрий понимал и не осуждал тех, кто поругивал его за отдельную квартиру, не из царских палат они попадали в коммуналки и не от хорошей жизни портился их характер. Ему глубоко отвратительны были те кто, ругая уплотнение, тосковал по тем временам, когда одни жили в многоквартирных домах, а к услугам других, кто попроще, были подвалы, бараки, работные дома. Дмитрий и сам был не прочь немного потесниться, хотя и понимал, что и жена и мама будут крайне недовольны, но руководство ОГПУ не могло допустить, что бы сотрудник внешней разведки его уровня допуска проживал в коммуналке, где невозможно уединиться. Такова была политика. Приходилось терпеть и терпеливо ждать тех времен, когда Москву, наконец, таки отстроят...

Дмитрий открыл дверь своим ключом и вошел в квартиру. Присев на табурет в прихожей стал снимать ботинки, в отличие от большинства своих коллег Дмитрий предпочитал появляться на службе в штатском.

Из комнаты матери доносилось частое постукивание, это Лидия Николаевна Чарская мать Дмитрия и известная до революции писательница отчаянно пытающаяся идти в ногу со временем, осваивала новомодную пишущую машинку. Стук прекратился, привлеченная шумом в прихожей Лидия Чарская, миловидная женщина лет пятидесяти, выглянула в коридор.

– Митя!

– Мама.

Обняв мать, Дмитрий поцеловал ее в щеку.

– Голодный?

– Не особенно. В нашей столовой перекусил.

Мама Дмитрия готовить умела, но не любила, жена же его дочь бывшего царского генерала, за пять с лишним лет их брака к кухонной плите до сих пор относилась с суеверным ужасом. Поэтому он, как правило, обедал на службе.

– Лиза дома?

– Да уже пришла. Моется в ванной.

Несколько лет назад в начале их супружеской жизни Дмитрий настоял на том что бы его жена, не бездельничала дома, а пошла работать. Поначалу Елизавета упрямилась но, сообразив, что ее работа является одним из дополнительных аргументов против уплотнения, мол, в их семье тунеядцев нет, охотно устроилась на работу в парикмахерскую.

Чарская отступила, немного пристально посмотрев на сына.

– Приходили...

– Я знаю, - кивнул Дмитрий, - утром, когда спускался вниз, обрадовали. На гостиную опять посягают?

– Да. Говорят, мы все равно в ней не спим. Я уже позвонила руководству Союза.

– Ну, значит, будет все как обычно, в домком позвонит большой начальник из Союза писателей и мягким, но настойчивым голосом в очередной раз убедительно попросит больше не беспокоить писательницу Лидию Чарскую.

– А ты не мог бы через свою организацию попросить? Что бы нас оставили в покое раз и навсегда.

Дмитрий пристально посмотрел на мать.

– Мама. На данном этапе Союза писателей вполне достаточно.

– Я понимаю, но как все надоело... И ходят, и ходят! И все время требуют!

Дверь в ванную распахнулась и в коридор выпрыгнула Лиза, жена Дмитрия, прерывая своим появлением неприятный разговор. Одетая в короткий легкий халатик она подскочила к Дмитрию и обняла, прижавшись к нему всем телом.

– Муж пришел, - проворковала она, томно целуя Дмитрия в губы.

– Ну не буду вам мешать, - поспешно проговорила Чарская, - мне надо главу докончить.

Быстро удалилась в свою комнату и прикрыла за собой дверь.

Проводив ее взглядом, Лиза озорно сверкнула глазами и, отступив от Дмитрия на шаг, распахнула халатик, обнажив свое гибкое влажное пахнущее душистым мылом тело.

– Ты не устал?
– прошептала она, покачав бедрами, - я соскучилась.

Глядя на жену Дмитрий слегка прикусил губу. Лиза имела рост средний и была на редкость хорошо сложена. Она не была красавицей в прямом смысле слова, но лицо у нее было живое, рот чувственный, а глаза очень выразительные. Как женщина Лиза была очень привлекательна, и Дмитрий любил ее. И готов был любить всегда. Но...